Все о Праге.

С падением «stalingos» и «взрывом времени» все то, что раньше держалось в подполье или на периферии, вышло на поверхность и оказалось в центре внимания: «кожаные купола» (скинхеды) и «гитлеры» (неонацисты), наркоманы, бандиты, проститутки, и волна за волной начали прибывать мигранты и беженцы, «юго-сы», казахи, армяне, азербайджанцы, камбоджийцы, все надеются попасть в «привлекательные государства», но и Прага для них — какой-то технологический, потребительский рай: «Смотри-ка! — воскликнул болгарин. — Двери в супермаркет сами открываются!» Сточная канава также извергает и «небольшой союз» людей со странностями и деклассированных элементов, «рыцарей тайн», и именно их жизнь, проходящая на задворках Смихова, составляет быстро развивающуюся, искаженную «сюжетную линию» романа: Бохлер, Мика, Давид, леди Лаос, Черна и в первую очередь сам безымянный рассказчик, выражающийся уродливым языком.

Но роман «Сестра» примечателен не только тем, что в нем показана неприглядная сторона пражской жизни, не затрагивавшаяся ранее даже в самиздатовской литературе, но и тем, что автор прибегает к «собачьему языку», характерному для Смихова и Жижкова, — креолизованному чешскому, полному неологизмов, каламбуров, заимствований и окказионализмов, «языку, который должен бы был исчезнуть, но наступило и его время»; это судорожный язык судорожного возрождения в истории: «Я понимал, что чешский взорвался так же, как и время». Вот, например, как вдыхает Топол новую жизнь в классический пражский мотив марионеток, автоматов и игрушек, новые экземпляры которых появились на витринах города после «взрыва времени»:

Тойфилы [ср. нем. Teufel — черт] наполнили полки, и эти чудики были живыми! Они оживленно общались друг с другом; Думающие Машины кружились на пугающей скорости, изрыгая пламя, Дракулы верхом на пауках, Гаргульи обрушивались на отважного Бэтмана, Король Мутантов и Пурпурный людоед болтали в уголке, да еще эта глупая Барби, роботизированный клон, погуби ее СПИД!

Хотя роману «Сестра», возможно, и не хватает стройности и связности, характерной для лучших образцов пражского искусства, он ознаменовал собой резкий и долгожданный отход от того типа повествования, который преобладал в чешской художественной литературе с начала 1960-х и до 1989 года. Пока театр и кинематограф все еще пребывали в нерешительности, не определив пока своей роли в новом контексте, Топол решительно проложил путь «болтовне, смешению языков и вавилону», «чему-то вроде небольшой порнографии с гуманистическим уклоном, и в придачу прагоцентричной».

Контрабандная перевозка наркотиков, сигарет, людей и оружия (традиционно экспортируемого Чехией) считается основной сферой деятельности преступных групп, и распространена она настолько, что в помощь чешскому министерству внутренних дел были недавно направлены два британских специалиста по организованной преступности. В самой Праге процветает организованная проституция, в которой задействованы женщины всех национальностей («Я заметил, что переселение народов началось с борделей», — говорит рассказчик в романе Топола «Сестра»), действующая как в бесчисленных секс-клубах города, открыто рекламируемых в прессе, так и на улицах — вокруг старого гуситского костела Св. Мартина-в-стене и на примыкающих к нему улицах Перлова и На Перштыне. Утверждают, что в городе также имеются группировки педофилов, а одним из первых последствий отмены цензуры в ноябре 1989 года стала лавина порнографии. Все это, и проституция в особенности, существовало и при старом режиме, но теперь, как и все остальное, эти явления стали более гласными, кричащими, заметными.

Все эти неприглядные стороны пражской жизни живо и утрированно отражены в романе Яхима Топола «Сестра», о котором мы уже несколько раз упоминали. Отец Топола, родившегося в 1962 году, — известный драматург Иозеф Топол (род. 1935), так что Яхим и по рождению, и по воспитанию в огромной степени принадлежит к той интеллектуальной элите, чьи надежды, мечты, неудачи и страдания, как любовные, так и политические, были, как иногда может показаться, единственной темой чешской литературы в период с начала 1960-х и до падения коммунистического режима. Топол-младший вполне мог бы пойти по проторенной тропе той же литературной традиции, но предпочел порвать с ней и найти для себя другие темы, места действия и языковые формы. Действие опубликованного в 1994 году романа «Сестра» происходит в «дурной Праге-5», иными словами, в Смихове, на рабочей окраине, в «годы 1, 2, 3 (1990—1992), когда мы выползли из Сточной канавы (из сорока лет коммунистического правления ), медленно и осторожно, чтобы нас тут же не прикончил свежий воздух».

Похоже, что чехи, не решившиеся (и вполне оправданно) сделать козлами отпущения друг друга, решили теперь свалить все свои страхи, недовольство и чувство вины на изгоев с «востока». Цыгане, не имеющие возможности или желания вернуться в Словакию, Венгрию или Румынию, не выпускаются и на Запад посредством тщательных проверок в аэропорту Рузине, где, например, британскими иммиграционными службами в 2001 году был открыт отдел, деятельность которого, по словам британского посла, направлена на прекращение «постоянного, систематического нарушения некоторыми чешскими гражданами наших иммиграционных правил и системы предоставления убежища». Всем понятно, что под «некоторыми чешскими гражданами» он имел в виду цыган, 1223 из которых подали заявление на получение убежища в Британии в течение первых шести месяцев года. В декабре 2001 года были десять дней, в течение которых в аэропорту Рузине не допустили к посадке на рейсы, направлявшиеся в Великобританию, 85 человек, почти все из которых были цыганами.

Неприглядная сторона города

Еще более тревожит жителей Праги то, что город становится эпицентром международной преступности, — а также, предположительно, и международного терроризма, поскольку осенью 2002 года чешские газеты активно писали о том, что в течение нескольких месяцев перед событиями 11 сентября Мохаммед Атта несколько раз посетил Прагу. Некоторые из мафиозных группировок, вес которых несколько преувеличен, состоят из коренных жителей Праги, тогда как более серьезной деятельностью заняты преступные формирования из албанцев, русских и украинцев, которые быстро заполнили вакуум, возникший после падения тоталитарного режима, и смогли ловко воспользоваться возможностями, возникшими в период масштабной приватизации. В Праге много китайских ресторанов, и в некоторых никогда не увидишь ни одного посетителя, и это говорит, как кое-кто полагает, о деятельности «триад»; считается, что всякое новое вливание в разнородную массу беженцев и мигрантов приносит с собой и долю преступного элемента.

Еще более впечатляет, насколько богаче и разнообразнее в этническом плане (по мнению некоторых) или более размытым в отношении национальной самобытности (с точки зрения других, в том числе и занимающей крайне правые позиции Республиканской партии, возглавляемой Мирославом Сладеком) стало чрезвычайно однородное и одноязычное (после 1945 года) население Праги. Некоторое число вьетнамцев и лаосцев поселилось в Праге в 1970-е и 1980-е годы при поддержке правительства, но именно «взрыв времени» в 1989 году, первым проявлением которого было прибытие беженцев из ГДР, о котором мы уже рассказывали выше, привел в Прагу беспрецедентное количество иностранцев, и большинство из них (если не считать цыган, прибывших из Словакии) были не из граничащих с Чехией среднеевропейских стран, а издалека: румыны, болгары, боснийцы, хорваты, украинцы, русские, армяне, китайцы. Большинство из них первоначально стремились уехать «на Запад», но поскольку, например, Германия отказалась принимать иммигрантов из страны, которая по ее меркам является «безопасной» (а в эту категорию теперь вошла и Чехословакия), большая доля прибывших в страну в ней и осталась. К 1994 году в Чехии проживали (не считая цыган) 100 000 иностранцев, имеющих постоянное или долгосрочное право на жительство в Чешской Республике, 5000 ожидающих решения по своим заявлениям и, по некоторым оценкам, 15 000 незаконных иммигрантов; 90 процентов от всех этих иностранцев прибыли из бывших стран с коммунистическими режимами, при этом значительная часть поселилась в Праге, в частности в запущенных окраинных районах Жижков и Смихов.

В Жижкове и Смихове уже несколько десятилетий проживали отдельные кучки цыган, но после 1989 года там образовались огромные цыганские поселения. Это было вызвано тем, что цыгане из Словакии, где с ними обращались жестко и где их перспективы были неутешительными, отправились в западную часть федерации, — многие, несомненно, в надежде затем отправиться еще дальше на запад. Однако, как и другие иммигранты, цыгане оказались запертыми в стране, а после «бархатного развода» в получении чешского гражданства отказывалось тем из них, у кого в течение последних пяти лет были случаи привлечения к уголовной ответственности. Уголовное прошлое было у многих, и так называемая «статья о цыганах», не относившаяся к другим категориям иммигрантов, часто воспринималась как средство маргинализации цыган и даже способ убедить их вернуться на родину или уехать куда-либо еще. Цыгане, число которых в Чешской Республике в целом составляет теперь около 250 000, вызывают у этнических чехов почти прямые ассоциации с преступностью (в особенности с карманными кражами и уличными ограблениями), паразитическим образом жизни, насилием и заразой.

В огромной степени город действительно, как выразился Топол, «счистил с себя строгий и мрачный лик прошлого, маску загнивающего большевизма, и сменил ее на тысячу новых масок». Прага стала несравненно более веселым городом, чем когда я впервые здесь побывал, в 1970 и 1973 годах, но теперь она все больше напоминает любую другую столицу «западных стран», и поэтому Прага стала в некоторых отношениях менее интересна или же интересна в той степени — правда, степень эта значительна, — в которой прошлое просматривается сквозь настоящее. Архитектура центральных районов почти не изменилась, но кажется, что сейчас в каждом втором здании в стиле модерн или сецессион — стиле, на Вацлавской площади или На Пржикопе, размещен магазин «Marks & Spencers», «Сар» или «Next», а для представителей новой элиты, как местной, так и зарубежной, здесь в изобилии представлена международная мода для высших слоев общества: «Hugo Boss» на улице Юнгманнова, «Red or Dead» на Мысликова, «Gianni Versace» на Целетна, 7, через пару домов от того здания, где Герман Кафка открыл свою галантерейную лавку в 1896 году.

Остается только гадать, как бы он отреагировал на то, что портреты и профиль его сына напечатаны на всех видах товаров, от компьютерных ковриков и до футболок и кофейных кружек.