Все о Праге.

Гавел выступил при создании этого альбома в качестве литературного консультанта; группа исполнила девять песен, в той или иной степени посвященных забою животных, — эта тема была близка лидер-вокалисту группы, Милану Главсе, который некоторое время работал на бойне. «Prasinec» («свинарник») «воспевает» убой свиньи и разделку и переработку ее мяса, а «Капагек» («Канарейка»), написанная покойным Петром Ламплом (ум. 1978), основателем продолжавшего дело дадаистов «Ордена Крестоносцев во имя чистого юмора без подшучивания», проводит аналогию между распятием Христа и убийством канарейки. Наиболее наглядна песня «Bleskem do hlavy» («Молнией по голове»), автором которой был кларнетист группы Петр Плацак; в ней все существование сравнивается с одной огромной скотобойней, в которую сбившиеся в кучу животные, не овцы, но все же скотина, идут, чтобы встретить смерть от безликого механизма:

Какого возьмем? Этого большого! Молчи, ленивое животное! Гром в голове.

Мир перевернут,

Что-то струится,

Ленивый бык,

Молнией по голове.

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

Съедим быстро,

Без разговоров,

Даже не нравится.

Что дальше?

Стой там,

Глупое животное!

Молнией но голове,

Молнией по голове!

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

В целом альбом представляет собой непристойные, грязные вариации на классическую для Богемии тему смерти как жертвоприношения, преподносимые монотонно, как погребальная песнь; в них неожиданно сочетаемые инструменты создают злобный алхимический сплав гранжа и народной музыки. По словам Гавела, эта музыка «выводит из равновесия и обладает большой силой», но, с его точки зрения, не несет в себе нигилизма: «Я чувствую что-то глубоко освобождающее, очищающее, возвышающее, немного даже спасительное в том, что о боли жизни кричат именно таким образом; мне кажется, что если люди могут так играть и петь, то не все еще потеряно».

Наиболее ярким «чешским» джазовым музыкантом является в наши дни мультиинструменталист Иржи Стивин (род. в Праге, 1942), чьи произведения представляют собой поистине алхимическое соединение несопоставимых музыкальных элементов, как, например, в его альбоме 1995 года «Alchymia Musicae», где сочетается джаз, вокал и классические струнные квартеты. В последнее время к ним добавились и мотивы богемской и моравской народной музыки: наконец-то старое противостояние саксофона и цимбала себя исчерпало. Музыка Стивина является одновременно и авангардной, и глубоко традиционной: дух Арчимбольдо и Зеленки оживает в двух больших композициях его альбома 1977 года «Зодиак» — «Стихии» («Огонь», «Вода», «Воздух», «Земля») и «Настроения» («Флегматики», «Сангвиники», «Меланхолики», «Холерики»).

«Plastic People»: пражские рокеры

К середине 1970-х «угроза джаза» была в значительной степени нейтрализована, джаз подавили, частично легализовав и причесав. Но в это время возникла новая форма музыкальной оппозиции, обладавшая много более опасным потенциалом, — это была рок-музьжа, и не только зарубежных групп, диски которых ввозились в страну незаконно, а кассеты размножались пиратским образом и слушались тайком, но и представлявших еще большую угрозу для режима местных групп, иногда менявших названия чуть ли не каждый месяц, чтобы избежать преследований. В ответ на это власти в 1973 году объявили «тяжелый рок» вне закона — просто иметь у себя пленки запрещенных групп было преступлением, а концерты разгоняла полиция, — в результате чего в воспетых Сметаной полях и рощах Богемии зазвучали электрогитары: любители рока выбирались далеко на природу и устраивали там мини-вудстоки.

В XIX веке несколько немецких (или немецкоязычных) писателей использовали сюжет о Далиборе, превратив его в романтический миф об искуплении музыкой, — в этой форме он отлично подходил для националистического репертуара. Либретто к опере Сметаны создал Иозеф Вен-циг (1807—1876); потребовалось участие и еще одного человека, который перевел немецкий текст на чешский язык, — такая парадоксальная ситуация, как мы знаем, была типична для чешского национального становления. К известной легенде Венциг добавил важные новые элементы: некоторые из них заимствованные, некоторые — придуманные им самим, как, например, личность Здене-ка, закадычного друга Далибора и виртуозного скрипача, убитого жестоким бургграфом, — так что Далибор убил бургграфа, мстя за друга. Опера Сметаны начинается — а могло ли быть иначе в этом произведении, таившем в себе зачатки будущего чешского искусства, — как раз с суда, на котором Далибор сознается в убийстве. Милада, сестра бургграфа, обвинявшая убийцу брата, успевает влюбиться в Далибора, очарованная его благородным поведением и поразительно привлекательной наружностью, и умоляет короля о помиловании. Когда Далибора заточают в тюрьму (смертный приговор оглашают позже), она клянется освободить его. Далее явно ощущаются отголоски «Фиде-лио»: Милада хитростью пробирается в тюрьму и приносит Далибору инструменты для побега, спрятанные в скрипке. Далибору снится Зденек, который появляется на сцене, играя на скрипке, и после этого Далибор чудом начинает и сам играть на скрипке (сначала — «Фиделио», теперь — «Волшебная флейта»).

Но, как и должно было случиться в чешской опере середины XIX века, тюрьма (преисподняя), в которой заточен Далибор, так и остается закрытой. Милада-Фиде-лио снова приходит в тюрьму, но ей не удается спасти своего богемского Флорестана. Они умирают в объятиях друг друга, при этом Милада думает о Далиборе, а сам он — больше о Зденеке — в современных постановках оперы весьма неуклюже подчеркивается этот предполагаемый гомоэротический подтекст, — и пошатнувшаяся было власть короля-чужеземца Владислава и его чешского приспешника Будивоя оказывается в этой истории сильнее.

«Далибор», как ни одно другое произведение, может служить повестью о слабых сторонах чешского национализма конца 1860-х, вот почему, а не столько из-за якобы «вагнеровского» характера оперы, оценили ее по достоинству лишь много лет спустя. Символический смысл очевиден: что бы ни произошло со Зденеком, Далибором и Ми-ладой, но скрипичная музыка, это алхимическое единство всего чешского, проникнет сквозь любые тюремные стены и в конце концов одержит победу.

Мотив языка заставляет нас вспомнить о чудесным образом сохранившемся языке святого Яна Непомуцкого, а также о вырезанном языке несчастного Иоганнеса (Яна) Ессенского, — от которого, между прочим, по утверждению отца Милены Есенской, пошел их род; Кафка часто упрекал Милену за то, что она предпочитает немецкий родному чешскому.

Возможно, немаловажно и то, что именно версия легенды с пергаментом была в какой-то момент, в XVIII или XIX веке, связана с именем рабби Лёва. Как гласит легенда, рабби всегда вынимал пергамент из-под языка Иозефа (или Иосселя) вечером в пятницу, чтобы в день субботний голем мог «отдыхать». Однажды в пятницу рабби забыл сделать это, и Иозеф начал неистовствовать в гетто, разнося все на своем пути, пока рабби не загнал его в тупик и не ухитрился вынуть шем из-под языка бушующего создания. Наконец рабби Лёв навсегда «деактивировал» Иозефа и отправил его обездвиженное тело на чердак Староновой синагоги, где тот, по легенде, спит, ожидая нового оживления. (Заметна явная параллель с легендой о Вацлаве, спящем под горой Бланик и готовом вскоре пробудиться, чтобы избавить город от австрийских, немецких или советских оккупантов).

Затем легенда приобрела «франкенштейновский» уклон: голем обращается против своего создателя и либо убивает его по «собственной воле», либо придавливает своим весом, когда маг не вовремя стирает алеф или убирает шем. Короче говоря, голем является ожившей статуей, вылепленным из земли и глины подобием марионеток, автоматов, кукол или роботов, которые играют такую важную роль в коллективных представлениях пражских жителей; голем — это еврейский вариант увеличенного до огромного размера гомункула, являющегося частью алхимической теории и практики. И нельзя считать простым совпадением, что именно в Праге миф о големе продолжает жить, хотя его, несомненно, и опошлила туристическая индустрия.

Крупные исследования по каббале и Зогару (или Сохару, учебнику каббалистической теософии) были опубликованы в Праге многими учеными, в том числе Мордехаем Бен Абрахамом Йаффе (ок. 1530 — ок. 1614). Йом-Тов Липман Хеллер (1579-1654), избранный главным раввином в 1627 году, опубликовал и по сей день авторитетный комментарий к Мишне в период с 1614 по 1617 год, перед своим изгнанием из Праги по обвинению в оскорблении христианской веры. Похороненная на этом же кладбище в 1605 году Ривка (Ребекка) бат Меир была автором ныне утраченного произведения «Колыбель Ребекки», а также стихотворений и гимнов, — это говорит о том, что литературная и научная деятельность не была исключительно мужским занятием.

Но самой знаменитой и впечатляющей могилой является та, в которой покоится рабби Иегуда Лёв бен Бецалель (ок. 1520—1609), главный раввин Праги с 1594 года и до самой смерти. О том, что его все еще помнят, свидетельствуют «квитлех», записки с просьбами, прижатые монетками или камушками, по сей день оставляемые на могиле. Почти невозможно по прошествии такого времени отделить «реального» рабби Лёва от мистического ореола, которым успел обрасти его образ, если не считать одной детали, а именно того, что никакой исторической связи между ним и мифом о големе, с которым сейчас почти машинально ассоциируют имя этого пражского раввина, не установлено (о големе мы еще расскажем далее). Также нет никаких свидетельств, если не считать единственной документально отмеченной встречи (в 1592 году), какого-либо сотрудничества, мистического или магического, между ним и Рудольфом II. Хотя каббалистические, герметические и алхимические учения связаны друг с другом, слава рабби как мага, мистагога и чудотворца возникла намного позже, возможно, в XIX веке. А вот достижения Лёва в качестве философа-теоретика, мистика и деятеля образования, сыгравшего важную роль не только в родном городе, полностью подтверждаются его пятнадцатью сохранившимися трудами, утверждающими, как отметил один из выдающихся исследователей той эпохи, «характерное для последователя каббалы и алхимии стремление к гармонии, берущей начало из некоторого мистического экстаза». Выдающийся исследователь еврейской мистики Гершон Шолем считал его прямым предшественником хасидизма, мистической разновидности иудаизма, ныне связываемой в первую очередь с именем Мартина Бубера (1878—1965), который, как мы увидим, оказал решающее влияние на еврейскую мысль Праги более позднего периода.