Все о Праге.

Городок — это по крайней мере что-то, хотя бы смутно напоминающее Градчаны, а принятая в нем странная иерархия сходна с порядками в уже несуществующей Австро-Венгерской империи. Говорят, что здесь живет граф Вествест, но К. встречает лишь заместителей заместителей, секретарей секретарей, посланников без посланий, женщин, которые ни в коей мере не являются посредниками власти, несмотря на их собственные утверждения: «Нигде еще К. не видел такого переплетения служебной и личной жизни, как тут, — они до того переплетались, что иногда могло показаться, что служба и личная жизнь поменялись местами». Парадокс «Замка» состоит в том, что «действие» романа — собственно, все это несостоявшееся паломничество состоит из одного не-действия вслед за другим — происходит в основном в трактирах «У моста» и гостинице с графским гербом, а на Замке «взгляд наблюдателя никак не мог задержаться и соскальзывал вниз». Собственно, «Замок» не в меньшей степени является трактирным романом, чем первая часть «Бравого солдата Швейка», и также ставит с ног на голову избитую истину о том, что «жизнь напоминает долгую дорогу без постоялого двора»: здесь жизнь есть постоялый двор при отсутствии дороги. Хотя К. на обоих постоялых дворах чувствует себя так же неуютно, как и в остальных местах: «Вы не из Замка, вы не из Деревни. Вы ничто, — говорит К. хозяйка. — Но, к несчастью, вы все же кто-то, вы чужой, вы всюду лишний, всюду мешаете». Кафка написал эти слова вскоре после того, как антинемецкие и антиеврейские беспорядки ноября 1920 года заставили его как никогда более ясно почувствовать двойственность его гражданской сущности, не говоря уже о метафизической. И Деревня, и Замок находятся в состоянии промежуточном, и К. пребывает между ними, по иронии судьбы ощущая себя «свободнее, чем прежде», и странным образом неуязвимым, и вместе с тем убежденным, что «не могло быть ничего бессмысленнее, ничего отчаяннее, чем эта свобода, это ожидание, эта неуязвимость». В мире Кафки нет ни входа, ни выхода; лабиринт внешнего мира отражается, как в зеркале, в лабиринте мира внутреннего, а за пределами лабиринта не находится «рая сердца», поскольку разрушена сама оппозиция внутри-снаружи, как и оппозиция вины-невиновности, свободы-несвободы, а также прочие антитезы такого рода, на которых держится обладающий структурой мир.

Любопытно, но при этом и вполне закономерно, что «первооткрыватель» легенды о Забое и Славое, Вацлав Ганка (ум. 1861), был первым похоронен на национальном кладбище, ставшем ныне главной достопримечательностью Вышеграда. Начиная с 1817 года Ганка «обнаружил» несколько собраний рукописей, которые, как он утверждал, датировались периодом примерно X—XIII веков; самая известная вошла в историю как «Крале двор -екая рукопись», по названию богемского города Двур Кралове, где, как утверждалось, была найдена рукопись. Якобы древние тексты содержали написанные на старочешском стихи об известных, а также неизвестных до той поры героях и героинях Богемии; благодаря этим рукописям (как, несомненно, и рассчитывал их «первооткрыватель») чешская литература выходила на один уровень с немецкой. Эти произведения стали считать почти гомеровскими поэмами, благодаря которым нация обрела свою подлинную самобытность; это была «Песнь о Нибелунгах» будущего народа. В 1858 году Ганку обвинили в подделке в одной из ведущих немецкоязычных газет Праги, но он подал в суд, назвав это клеветой, и выиграл дело; редактор газеты был евреем, и споры по поводу рукописей стали, как полагают, одной из многочисленных причин антиеврейских и антинемецких выступлений 1861 года. И только более чем через двадцать лет после смерти Ганки было убедительно доказано, что рукописи являются блестяще выполненной подделкой; в разоблачении участвовали филолог Ян Гебауэр (1838—1907) и Томаш Масарик, — и в этом проявилась еще одна необычайная грань его талантливой личности, впервые продемонстрировавшей свое неприятие националистического эссенциализма школы Юнгманна—Палацки, основанного на мифологии, языке и этнической исключительности чехов. Но споры по поводу подлинности рукописей не утихали. Когда в 1911 году другой отпетый мистификатор, создатель бравого солдата Швейка Ярослав Гашек, придумал свою фиктивную «Партию умеренного прогресса в рамках закона», одним из пунктов пародийного манифеста этой партии стало требование отстоять «подлинность рукописей».

И делали это даже в тех случаях, если, как в случае со школой, где учился Франц Кафка в середине 1890-х годов, для этого школьнику приходилось идти мимо соперничающей чешскоязычной школы, украшенной бюстом Коменского и лозунгом (на чешском): «Чешский ребенок должен учиться в чешской школе!» — это было увещевание и предостережение тем чехам, которые, несмотря ни на что, отправляли детей в немецкоязычные школы. То, что находились чешские родители, готовые так поступать вопреки осуждению, свидетельствует, что старый город трех народов, Dreivolkerstadt, не был полностью разделен на три части, и даже на две, — напротив, в Праге до 1914 года все еще сохранялись тесные связи между общинами, хотя контакты в некоторых случаях грозили превратиться в центральноевропейскую версию событий в Белфасте или Бейруте.

На улицах регулярно происходили драки между немецкоговорящими и чешскоговорящими детьми, которые обстреливали друг друга камнями (в одном из таких сражений друг Кафки, Оскар Баум, ослеп от выстрела из пенала), а по воскресеньям, как будто по некоему распорядку, в окрестностях Вацлавской площади случались стычки между немецкими и чешскими студенческими объединениями. Считалось, что немецкие курильщики не зажигают своих сигар спичками чешского студенческого общества, а чехи отвечали тем же немецкому студенческому обществу. Даже писатели, которые могли бы уменьшить разделявшую два сообщества пропасть, собирались в разных кафе: чехи — в кафе «Унион», а немецкоговорящие, как евреи, так и неевреи, — в «Арко». «Люди жили в одном городе, — писал об этих временах Франц Карл Вайскопф, — и каждый день видели других. Слышали, говорили на их языке, пусть и только вынужденно. То и дело имели какие-либо отношения с другими, но не любили их, не знали или не хотели о них ничего знать».

Ситуация еще более осложнилась в 1918 году, когда, через несколько дней после объявления независимости, демонстранты сбросили статую Мадонны на Староместской площади, как слишком резкое напоминание о «трех столетиях немецкой оккупации». Двумя годами позже, в ноябре 1920 года, когда по всему городу шли антинемецкие и антиеврейские демонстрации, немецкоязычный «Сословный театр» был захвачен толпой чешскоязычных жителей, и его актеры, технический персонал и остальные сотрудники были выброшены на улицу. В тот же вечер, напоказ, была исполнена «исконно чешская» опера, «Проданная невеста» Сметаны, — зрители, надо полагать, не улавливали иронии в том, что родным языком композитора был немецкий, и не подозревали о том, что, как впоследствии стало известно, либреттист Карел Сабина (1813-1877) был доносчиком австрийской полиции (см. главу 4).

Голем, как выясняется, не столько аморфен, сколько полиморфен, подобно «полиморфной жизни» (П. Леппин. «Хождение Северина во мрак», 1914) города, его породившего. Каждый человек и каждая общность людей вылепливает себе голема из глины своих страхов и одержимости, обжигает его в печи своих подавленных желаний и вдыхает в него те психические силы, которые не может вместить в себя и удержать под контролем. Голем Мейринка — не аллегория, а символ, сам по себе бессмысленный, но способный принять и воплотить в себе бесконечное число значений. А не может ли быть, что в книге, написанной на немецком языке полуевреем (о чем он умалчивал) в городе, охваченном всякого рода антинемецкими и антисемитскими фобиями, под неописуемым Иным скрываются не кто иные, как чехи?

Пражские «немцы»

И вот мы вернулись к наиболее проблематичной из трех общин, населяющих «город трех народов», Drei-volkerstadt, которой мы считаем не чехов и не евреев, а немецкоязычное нееврейское меньшинство, — в 1889 году их было в три раза меньше, чем немецкоязычных евреев, и в двадцать раз меньше чехов, а в 1910-м соотношение чехов и «немцев» достигло сорока к одному. Кроме того, немецкоговорящая часть жителей Праги быстро сокращалась за счет того, что евреи переходили на чешский язык. В 1890 году 74 процента пражских евреев называли своим первым языком немецкий, тогда как всего через десять лет таких оказалось только 45 процентов; из соображений безопасности, а также чисто практических пражские евреи, в числе которых был и Герман Кафка, стали присоединяться к преобладающей языковой группе. В начале 1860-х годов чехи получили решающий вес в городском совете Праги, а в 1892 году они нанесли болезненный удар своим соперникам, заменив двуязычные уличные знаки на таблички с исключительно чешскими надписями. Солью на раны, идеологические и лингвистические, стало и то, что шрифт на табличках был уже не готическим, а романским, а новые знаки с названиями улиц, написанными на красно-бело-синем фоне — цвета зарождающегося нового государства, — просто прибивались поверх старых, выполненных на традиционном для Богемии коричневом и золотом фоне.

Ситуация достигла наивысшего напряжения, когда в декабре 1897 года, пытаясь удовлетворить требования чеш-скоязычного большинства, императорское правительство под руководством графа Казимира Бадени издало указ, по которому в землях богемской короны чешский и немецкий языки получали равные права. Этот шаг, как можно было предугадать, вызвал беспорядки в западных районах, где преобладали немецкоговорящие. Введенные меры были отменены, и тут же, что тоже вполне предсказуемо, в Праге взбунтовалось чешскоязычное население, которое неистовствовало несколько дней, громя и грабя магазины, у владельцев которых была немецкая фамилия. При этом разграблены были и многие магазины, принадлежавшие евреям, а вот галантерея Германа Кафки на Целтнергассе (Целетна), недалеко от Староместской площади, осталась нетронутой благодаря чешской фамилии владельца, означавшей «галка» или «грач». Его сын Франц, которому в то время было четырнадцать, позже расскажет в письме к Милене Есенской, написанном по поводу более позднего (1920 года) антинемецкого и антисемитского бунта, об ужасе, который вызывали погромщики, подходившие к евреям, крича «Jste zid?» («Ты еврей?»): «Разве вы не видите, как при слове jste заносится для удара кулак? А при слове lid этот кулак вылетает вперед и бьет, верно и безотказно? Вот такое побочное действие оказывает иногда чешский язык на ухо немецкоговорящего».

Двумя годами позже, в 1899-м, была сделана попытка нанести удар евреям как таковым. В чешскоговорящем городке Польна на границе Богемии и Моравии одного еврея, Леопольда Хильснера, обвинили в убийстве девятнадцатилетней христианки, Анежки Хрузовой. Преступление, как утверждалось, было совершено по религиозным, а не сексуальным мотивам, поскольку в теле жертвы якобы совсем не осталось крови, а кровь христианской девственницы, как уже много веков считали упертые антисемиты, является основным ингредиентом при приготовлении мацы для праздника Песах. Благодаря вмешательству Томаша Масарика смертный приговор Хильснеру не был приведен в исполнение, а в 1918 году, после объявления независимости Чехии, заключенного выпустили из тюрьмы. Но разговоры об этом деле продолжались, и даже в 1965 году Богумила Грабала заставили убрать из романа «Уроки танцев для пожилых и продолжающих» (1964) завуалированный намек на настоящего убийцу Анежки, некоего Петра Пешака. Наивно было бы пытаться отыскать реальные события, которые «легли в основу» романа «Процесс», тем не менее на шестнадцатилетнего Франца Кафку не могла не произвести впечатления судьба человека одной с ним национальности, несправедливо, по одному лишь произволу обвиненного в чудовищном, почти неописуемом преступлении. Именно на фоне этих беспокойных событий проще всего будет понять историю пражского голема.