Все о Праге.

Из примерно 14 000 чешских евреев, переживших войну, только 5000 остались в стране к моменту прихода к власти коммунистов в 1948 году, и еще большее число покинуло страну, когда режим продемонстрировал свой «антисионистский» (то есть антисемитский) характер — во времена показательных судебных процессов начала 1950-х годов. Из четырнадцати партийных деятелей, осужденных за «саботаж» или «шпионаж» в ноябре 1952 года, одиннадцать числились как «лица еврейского происхождения», в том числе и считавшийся зачинщиком заговора бывший генеральный секретарь компартии Рудольф Сланский.

В Праге до сих пор сохранилась небольшая еврейская община, состоящая в основном из пожилых людей; как с мрачным юмором отметил один из переживших Холокост: «Голем нас слишком часто подводил. Кажется, что мы, как и он, обречены снова обратиться в безжизненную глину. Но какие прекрасные памятники мы оставляем после себя!»

Если до 1914 года немецкое и еврейское население были почти неотличимы, то в течение Первой мировой войны две общины начали отдаляться друг от друга, хотя до 1939 года они еще не достигли ясного и абсолютного разделения. Одной из причин происходившего размежевания было распространение сионистских идей среди еврейской интеллигенции, особенно среди тех членов еврейского студенческого объединения «Бар Кохба», кто побывали на знаменитых «Трех лекциях по иудаизму» Мартина Бубера в 1909-1910 годах и которые впервые, в его энергичном преподнесении, услышали о чем-то таком, что представляло собой альтернативу их инстинктивному стремлению к ассимиляции. Их было не так много — Макс Брод говорил, что «если упадет потолок одного кафе (кафе «Ги-рингер»), то это и станет концом всего пражского сионизма», — но влияние их после 1918 года росло и все больше перевешивало традиционный для еврейской элиты Праги германоцентризм. Хорошо известно, какое впечатление произвел на Кафку бродячий театр Исаака Лёви, показывавший представления на идише; сам писатель, которого антисемитские бунты 1920-х годов затронули непосредственно, к концу жизни был поглощен вопросами иудаизма и собственного еврейства — и это можно рассматривать как одно из проявлении растущего этнического и религиозного самосознания среди пражских евреев.

Еще одним значимым фактором стал наплыв в Прагу евреев из Восточной Европы, связанный с началом войны в 1914 году. Среди них были в основном беженцы из Польской Галиции, говорившие на идише; их внешность и манера одеваться были типично «еврейскими», нехарактерными для старой пражской еврейской общины; кроме того, для вновь прибывших религия определенно не была чем-то незаметным для окружающих и отправляемым в узком кругу; многие также не скрывали своего страстного сионизма. Появление в Европе фашистских течений, в том числе, хотя и в небольших масштабах, и в Чехословакии, также привело к этнической и религиозной дифференциации в рамках немецкоговорящего сообщества. Доморощенная фашистская партия генерала Радолы Гайды «Vlajka» («Флаг»), незначительная по численности, приложила все усилия, чтобы пробудить к жизни ветхое пугало — призрак еврейских ритуальных убийств.

Тем не менее остается впечатление, что по сравнению с Польшей, Венгрией или Румынией (не говоря уже о Германии, Австрии и даже Франции) в период между двумя мировыми войнами Чехословакия, не считая бунтов 1920 года, не была одержима агрессивным антисемитизмом. То, что произошло в чешских землях после 1940 года — у Словакии, возглавляемой отъявленным антисемитом, католическим священником Иозефом Тисо, была совершенно особая судьба, — было делом рук исключительно оккупантов, и нет свидетельств того, что какая-то часть местного населения оказывала им скрытую поддержку, не говоря уже об активном содействии. И все же в стране происходило то, что не имеет себе параллелей в истории европейского Холокоста.

Голем, как выясняется, не столько аморфен, сколько полиморфен, подобно «полиморфной жизни» (П. Леппин. «Хождение Северина во мрак», 1914) города, его породившего. Каждый человек и каждая общность людей вылепливает себе голема из глины своих страхов и одержимости, обжигает его в печи своих подавленных желаний и вдыхает в него те психические силы, которые не может вместить в себя и удержать под контролем. Голем Мейринка — не аллегория, а символ, сам по себе бессмысленный, но способный принять и воплотить в себе бесконечное число значений. А не может ли быть, что в книге, написанной на немецком языке полуевреем (о чем он умалчивал) в городе, охваченном всякого рода антинемецкими и антисемитскими фобиями, под неописуемым Иным скрываются не кто иные, как чехи?

Пражские «немцы»

И вот мы вернулись к наиболее проблематичной из трех общин, населяющих «город трех народов», Drei-volkerstadt, которой мы считаем не чехов и не евреев, а немецкоязычное нееврейское меньшинство, — в 1889 году их было в три раза меньше, чем немецкоязычных евреев, и в двадцать раз меньше чехов, а в 1910-м соотношение чехов и «немцев» достигло сорока к одному. Кроме того, немецкоговорящая часть жителей Праги быстро сокращалась за счет того, что евреи переходили на чешский язык. В 1890 году 74 процента пражских евреев называли своим первым языком немецкий, тогда как всего через десять лет таких оказалось только 45 процентов; из соображений безопасности, а также чисто практических пражские евреи, в числе которых был и Герман Кафка, стали присоединяться к преобладающей языковой группе. В начале 1860-х годов чехи получили решающий вес в городском совете Праги, а в 1892 году они нанесли болезненный удар своим соперникам, заменив двуязычные уличные знаки на таблички с исключительно чешскими надписями. Солью на раны, идеологические и лингвистические, стало и то, что шрифт на табличках был уже не готическим, а романским, а новые знаки с названиями улиц, написанными на красно-бело-синем фоне — цвета зарождающегося нового государства, — просто прибивались поверх старых, выполненных на традиционном для Богемии коричневом и золотом фоне.

Собственно, роман уделяет марионеткам внимания не меньше, чем голему, хотя можно сказать, что и сами марионетки есть мини-големы, сделанные из дерева и управляемые веревочками, а голем — огромная марионетка из глины, невидимым образом управляемая издалека волшебником-кукловодом. Кроме того, этот роман, первоначально называвшийся «Вечный жид», изобилует антисемитскими стереотипами, начиная с образа четырнадцатилетней нимфетки Розины, типичной представительницы «рыжего типа», у которой «навязчивая улыбка и это восковое лицо карусельной лошадки», а еще рыжие ресницы, которые «противны, как кроличьи», до старьевщика Аарона Вассертрума, «с круглыми рыбьими глазами и с отвислой заячьей губой». Эти и многие другие герои живут, если это можно назвать жизнью, как «множество жаб, каждая под своим камнем» в «тысяче грязных закоулков», настолько лишенных всего человеческого, что «во всем гетто нет ни одного человека, который умел бы весело смеяться…»

И голем не столько вторгается в этот мир растворяющихся, неустойчивых и быстро множащихся индивидуальностей, как посторонний или некая сверхъестественная сила, но спонтанно вырастает из этой среды, как ее естественное воплощение. Сильная сторона романа Мейринка состоит в том, что голем как таковой вообще не появляется. Он всегда является плодом воспаленного восприятия того или иного персонажа, как будто каждый из нас несет в себе голема (или големов), такой нарост на коллективной или личной психике. Голем Мейринка ничего не «представляет собой». Если что-то и «стоит за ним», то это «парализующий ужас перед непостижимым. Ничто, которое не имеет формы и превышает границы нашей мысли». Ужас и ненависть, которые вызывает голем, являются нашим ужасом перед самими собой и нашей ненавистью к себе, спроецированными вовне, перевернутым образом самих себя, к которому, как и к любому собственному подобию, нас нарциссически и саморазрушительно притягивает: «Так глубоко ненавидеть, как я, мы можем только то, что является частью нас самих». Поэтому, когда другие принимают рассказчика за голема, они просто проецируют на него скрытого в них самих голема, и сам герой таким же образом, но переживая при этом намного большее потрясение, наконец узнает в големе себя: «И он сидел в другом конце комнаты, он… я… я сам».

Конечно, нужно отметить, что подобные картины не имеет смысла называть «еврейским кварталом» (хотя здесь по-прежнему жило значительное количество евреев); это те трущобы, в которые он превратился после исхода евреев в 1850-х и 1860-х. Преступность, проституция и нищета стали в основе своей еврейскими, а опасные группы общества при этом значительно пополнились евреями. Этот сплав преступности, порока и «национальной окраски» стал той глиной, из которой был вылеплен новый миф о големе, созданный вслед за бунтами 1897 года и пражской мини-версией дела Дрейфуса, судом над Леопольдом Хильснером в 1899 году, а возможно, и в ответ на эти события.

Возрожденная легенда сначала была напечатана в виде романа на иврите, датируемого примерно 1909 годом и называемого «Чудесные деяния рабби Лёва с големом»; полагают, что текст основан на поддельной «Рукописи из библиотеки Меца». Роман был опубликован неким Иудой Розенбергом, который, возможно, и был его автором, хотя, если вспомнить, что в ту же эпоху появились и «Протоколы сионских мудрецов», нельзя исключать, что текст является антисемитской подделкой. Основные события романа состоят в том, что рабби создал голема с целью противостоять обвинениям в совершаемых иудеями ритуальных убийствах, и здесь явно чувствуется аллюзия на дело Хиль-снера. Крайне маловероятно, что это произведение оказало какое-либо влияние на самую знаменитую интерпретацию темы голема, начатую в 1907 году и опубликованную по частям в 1913—1914 годах, а затем, на следующий год, целиком, — за несколько месяцев было продано 200 000 экземпляров, кроме того, книга вдохновила Пауля Вегенера (1874—1948), немецкого актера и режиссера, на создание в 1914 году одного из первых чешских фильмов в стиле экспрессионизма. Более того, Вегенер снял три фильма о големе (1914,1917,1918) и исполнил заглавную роль, уже будучи известным киноактером благодаря фильму «Пражский студент» (1913). Позже он женился на чешской актрисе Лиде Салмоновой (1899-1968).