Все о Праге.

О Боже, вздохнул я про себя, весь мир наполнен пронзительными символами. Люди-факелы. Статуи мучеников. Те, кто еще может стать мучениками… Сыновья мучеников. Матери сыновей мучеников. Жены мучеников… Мученики былых времен, вроде того священника XV века. Мученики нашего времени, вроде парнишки, который облил себя бензином…

Так говорил Дании Смирницки, альтер эго автора, Иозефа Шкворецкого, в романе «Чудесная игра» («The Miracle Game», 1972); в центре внимания этого произведения — мученическая судьба католического священника Иосефа Тоуфара, попавшего вскоре после «победоносного февраля» в руки коммунистов. Достаточно зайти почти в любую пражскую церковь или художественную галерею, чтобы понять, что он имеет в виду, и, возможно, почувствовать такую же усталость от многократно повторяющейся темы. Пожалуй, если не считать Пиренейского полуострова, ни в одном европейском городе не найдется таких вопиющих, иногда почти на грани порнографии, изображений скрученных, истекающих кровью, извивающихся тел святых мужчин и женщин, впадающих в экстаз от изысканной предсмертной агонии и демонстрирующих изувеченные части тела с наслаждением, шокирующим даже католиков, воображение которых привычно к такого рода образам.

Лоретта: образы Голгофы

Приведем еще один, ранее не упоминавшийся пример: в Лореттском монастыре есть спрятавшаяся в уголке крытых галерей в Градчанах капелла, которую легко можно и не заметить. Там вы увидите распятие, которое легко можно принять за изображение Христа на кресте, не будь «его» тело таким на удивление женственным, а «его» черная борода — такой необыкновенно густой. Достаточно бросить взгляд в какой-нибудь путеводитель, и станет ясно, что это не Христос вовсе, а святая Вильгефортис — в чешской традиции Староста, — дочь короля Португалии. Ей предстояло выйти замуж за короля сицилийского, но единственным ее стремлением было стать отшельницей; она дала обет целомудрия и, с божьей помощью, отрастила бороду, которая оказалась не по вкусу ее жениху; он разорвал помолвку. Затем Вильгефортис, с той самой бородой, была по приказу отца распята; впоследствии ее канонизировали и она стала считаться святой покровительницей женщин, несчастливых в браке.

Один из ведущих кукольников следующего поколения, Ян Непомук Лаштовка (1824—1877), начал показывать представления из жизни таких героев Богемии, как Георг из Подебрады и Ян Жижка. К тому моменту, когда марионетки были выставлены на большой национальной этнографической выставке в 1895 году, кукольный театр уже стал инструментом патриотического дела, а про Матея Копецки, чьи куклы были снова представлены в 1905 году уже на отдельной выставке, говорили, что он совершил для чешского кукольного театра то же, что Немцова — для чешской литературы, а Сметана — для чешской музыки. (В 1862 году Сметана написал увертюру к кукольной версии «Доктора Фаустуса», которую показывал Копецки, а затем, в 1863 году, — увертюру к спектаклю того же кукольника «Олдржих и Божена».) Но кукольным театром занимались далеко не одни лишь профессиональные театры и исполнители, — спектакли ставили в магазинах, школах, тавернах, не говоря уже о частных домах. Любительские кукольные общества объединились и даже стали подразделением национальной гимнастической федерации «Сокол», а в 1912 году Индржих Веселы основал первый специализированный журнал для кукольников, «Чешский кукольник» («Cesky loutkar»). Кукольные театры, гимнастические клубы и хоровые общества между 1880 и 1914 годами вместе представляли собой замечательную, пусть в это и трудно поверить, мобилизующую силу чешского национализма.

Кукольный театр начал обогащаться, заимствуя средства других выразительных форм.

Перейти от Кафки к Гашеку и от землемера К. к Швейку означает, с одной стороны, перейти от экзистенциальной тоски к плутовскому фарсу, но, с другой стороны, столкнуться с тем же рядом проблем, представленных иначе, с другой точки зрения и с совершенно другим сюжетным результатом. Ведь Швейк, как и землемер у Кафки, есть вариант описанного Коменском странника в «Лабиринте мира», но комический, а не трагический, и, как его прототип из XVII века, он действительно обнаруживает — собственно, так и не покидает — свой внутренний рай довольства, который в случае Швейка является раем непоколебимого идиотизма. В ходе его, как называл это сам Гашек, «одиссеи», или «анабасиса», он не столько делает открытия, сколько сам себя повторяет, в самых разнообразных обстоятельствах. Швейк, у которого всегда наготове фразы: «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант» и «Когда я служил в Девяносто первом полку», очень напоминает куклу чревовещателя, которая не столько говорит сама, сколько повторяет чужие слова. Он — марионетка, изо рта которой выходят столь запутанные, пространные и в целом бессмысленные повествования, что рассказчик получает право на полную неприкосновенность. Поскольку Швейк то ли является, то ли притворяется идиотом в буквальном смысле слова, то есть человеком столь погруженным в себя, столь замкнутым в себе, что мир попросту отскакивает от его непроницаемой внешности, раз за разом отталкиваемый «невинным, мягким, скромным, нежным и теплым взглядом» бравого солдата. Швейк обладает «божественным спокойствием невинного ребенка», непостижимым сиянием, свойственным подлинно слабоумным: обладающим властью просто никак не подчинить себе человека столь явно и исключительно придурковатого.

Возможно, личность первого похороненного, то есть Ганки, не предвещала кладбищу блестящего будущего, но в следующие десятилетия оно стало разрастаться, и сейчас оно не может не оставить глубокого впечатления; это будто пражский вариант парижского Пантеона с той только разницей, что находится он под открытым небом, и здесь хоронят лишь творческих людей, интеллектуалов и ученых, а простым политикам сюда явно закрыт путь. Если Вацлав Гавел когда-либо будет похоронен в Вышеграде, то эта честь будет оказана исключительно Гавелу-драматургу, а никак не президенту республики. Здесь похоронены почти все великие деятели искусств Богемии и некоторые — Моравии: композиторы (Сметана, Дворжак, Фибих)», певица Эма Дестинова, скульпторы и живописцы (Мысль-бек и Шалоун, создатели соответственно памятников Вацлаву и Яну Гусу, а также Альфонс Муха и Богумил Кафка), архитекторы (Иозеф Гочар) и писатели (Божена Немцова, Ян Неруда, Карел Чапек). Некоторые погребены в отдельных могилах, захоронения же других чешских писателей, живописцев, музыкантов и скульпторов (более пятидесяти человек) находятся в огромном мавзолее Славин, возведенном в 1893 году.

Наиболее значимой, хотя внешне не столь внушительной, является могила Карела Гинека Махи (1810—1836),

О котором мы уже рассказывали как об авторе поэмы «Май» (1836); Маха традиционно считается основателем современной чешской поэзии (примерно так же Немцову основательницей чешского романа, а Сметану — основателем национальной музыки). Как и всякая молодая страна, Чехословакия с одержимостью стремилась найти свои корни, основы и возвеличить начинания. Маха умер и был похоронен в Литомеричах, в Западной Богемии, но в 1939 году, когда этот регион был захвачен рейхом, прах поэта перенесли в Прагу, родной город Махи, и перезахоронили в Вышеграде. По улицам города прошла многолюдная похоронная процессия. Для Праги это событие стало почти тем же, что и возвращение останков Виктора Гюго в 1840 году для Парижа, но чехи на этих похоронах не только испытывали национальную гордость, но и пребывали в общенародном трауре. В Вышеграде, как нигде, видно, что центральное место в чешском национальном самосознании занимают прежде всего искусство и творческие люди: именно создающие вымышленный мир художники, а не политики, оперирующие голыми фактами, являются подлинными «будителями», способными пробудить спящую красавицу — народ. И о многом говорит то, что на могиле Карела Гинека Махи началась та самая студенческая демонстрация, которая ускорила падение коммунистического режима в ноябре 1989 года.

То стихая, то вспыхивая с новой силой, гуситские войны продолжались до 1436 года — к этому времени умеренной фракции, во главе которой стоял одноглазый (а впоследствии и слепой) полководец Ян Жижка, удалось заставить церковь и государство признать право простого человека получать причастие обоих видов; кроме того, умеренная фракция успела уже разбить радикальную. Последняя представляла собой секту, с 1422 года расположившуюся к югу, в городе-крепости на горе Табор, где в течение некоторого времени держался строй, который можно назвать примитивным христианским коммунизмом, поскольку имело место общее пользование имуществом. Крайним проявлением было движение адамитов, сторонников нудизма, считавших его знаком милости божьей; у них в общем пользовании находились также и супруги. В 1458 году один из сторонников гуситов, Георг из Подебрады, был даже избран королем Богемии, и вскоре по его приказу на фронтисписе церкви Богоматери перед Тыном установили огромную золотую чашу, на которой большими золотыми буквами было написано «Pravda vite-zi». Прошло совсем немного времени, и католики, после победы при Белой Горе, переплавили чашу и сделали из нее уже упоминавшийся образ Богоматери, свидетельствовавший об их триумфе.