Все о Праге.

В такой ситуации Швейк и швейкизм уже не вызывали у некоторых того восхищения, что в прошлом, и бравый солдат уже не образец для подражания, но позорный, отживший свой век национальный символ, который пора переломить. Казалось, что, как с сожалением отмечали некоторые интеллектуалы, чехи были нацией санчо пане, но не было Дон Кихота, готового спасти ситуацию. Даже когда в ноябре 1989 года коммунистический режим рухнул, случилось это — по крайней мере, так говорили и говорят — не из-за какой-то активной деятельности населения, а под гнетом своих собственных внутренних противоречий, а также благодаря тому, что в то же самое время вокруг рушились такие же режимы в других странах.

Чехи всегда изображали историю своей страны как историю народа-жертвы, но, возможно, правы и те, кто отмечает, что этот народ сам помогал врагу, становясь в результате жертвой. Не потому ли они так благоговеют перед своими «национальными мучениками», что народ в целом всегда совершенно не желал приносить в жертву самого себя? В заключительных главах мы еще вернемся к этому и другим подобным вопросам. И в то же время мы можем считать знаком взросления нации и обретения ею, начиная с 1989 года, подлинной свободы то, что среди поклонников Швейка и швейкизма все более преобладают туристы (в основном немецкоговорящие), приходящие в кабачок «У чаши», при этом большинство из них не замечают, что и над ними можно посмеяться, как не обращают внимания и на завышенную цену пива в заведении. Но ведь и Швейк всегда умел посмеяться последним.

Перейти от Кафки к Гашеку и от землемера К. к Швейку означает, с одной стороны, перейти от экзистенциальной тоски к плутовскому фарсу, но, с другой стороны, столкнуться с тем же рядом проблем, представленных иначе, с другой точки зрения и с совершенно другим сюжетным результатом. Ведь Швейк, как и землемер у Кафки, есть вариант описанного Коменском странника в «Лабиринте мира», но комический, а не трагический, и, как его прототип из XVII века, он действительно обнаруживает — собственно, так и не покидает — свой внутренний рай довольства, который в случае Швейка является раем непоколебимого идиотизма. В ходе его, как называл это сам Гашек, «одиссеи», или «анабасиса», он не столько делает открытия, сколько сам себя повторяет, в самых разнообразных обстоятельствах. Швейк, у которого всегда наготове фразы: «Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант» и «Когда я служил в Девяносто первом полку», очень напоминает куклу чревовещателя, которая не столько говорит сама, сколько повторяет чужие слова. Он — марионетка, изо рта которой выходят столь запутанные, пространные и в целом бессмысленные повествования, что рассказчик получает право на полную неприкосновенность. Поскольку Швейк то ли является, то ли притворяется идиотом в буквальном смысле слова, то есть человеком столь погруженным в себя, столь замкнутым в себе, что мир попросту отскакивает от его непроницаемой внешности, раз за разом отталкиваемый «невинным, мягким, скромным, нежным и теплым взглядом» бравого солдата. Швейк обладает «божественным спокойствием невинного ребенка», непостижимым сиянием, свойственным подлинно слабоумным: обладающим властью просто никак не подчинить себе человека столь явно и исключительно придурковатого.

Городок — это по крайней мере что-то, хотя бы смутно напоминающее Градчаны, а принятая в нем странная иерархия сходна с порядками в уже несуществующей Австро-Венгерской империи. Говорят, что здесь живет граф Вествест, но К. встречает лишь заместителей заместителей, секретарей секретарей, посланников без посланий, женщин, которые ни в коей мере не являются посредниками власти, несмотря на их собственные утверждения: «Нигде еще К. не видел такого переплетения служебной и личной жизни, как тут, — они до того переплетались, что иногда могло показаться, что служба и личная жизнь поменялись местами». Парадокс «Замка» состоит в том, что «действие» романа — собственно, все это несостоявшееся паломничество состоит из одного не-действия вслед за другим — происходит в основном в трактирах «У моста» и гостинице с графским гербом, а на Замке «взгляд наблюдателя никак не мог задержаться и соскальзывал вниз». Собственно, «Замок» не в меньшей степени является трактирным романом, чем первая часть «Бравого солдата Швейка», и также ставит с ног на голову избитую истину о том, что «жизнь напоминает долгую дорогу без постоялого двора»: здесь жизнь есть постоялый двор при отсутствии дороги. Хотя К. на обоих постоялых дворах чувствует себя так же неуютно, как и в остальных местах: «Вы не из Замка, вы не из Деревни. Вы ничто, — говорит К. хозяйка. — Но, к несчастью, вы все же кто-то, вы чужой, вы всюду лишний, всюду мешаете». Кафка написал эти слова вскоре после того, как антинемецкие и антиеврейские беспорядки ноября 1920 года заставили его как никогда более ясно почувствовать двойственность его гражданской сущности, не говоря уже о метафизической. И Деревня, и Замок находятся в состоянии промежуточном, и К. пребывает между ними, по иронии судьбы ощущая себя «свободнее, чем прежде», и странным образом неуязвимым, и вместе с тем убежденным, что «не могло быть ничего бессмысленнее, ничего отчаяннее, чем эта свобода, это ожидание, эта неуязвимость». В мире Кафки нет ни входа, ни выхода; лабиринт внешнего мира отражается, как в зеркале, в лабиринте мира внутреннего, а за пределами лабиринта не находится «рая сердца», поскольку разрушена сама оппозиция внутри-снаружи, как и оппозиция вины-невиновности, свободы-несвободы, а также прочие антитезы такого рода, на которых держится обладающий структурой мир.

Принимая во внимание все вышесказанное, странно узнавать, что четыре величайших представителя чешского искусства конца XIX и XX века похоронены не в Вышеграде. Скульптор Франтишек Билек похоронен у своего дома, в Хынове, возле горы Табор. Оперный композитор Леош Яначек — который все же был скорее моравцем, чем чехом, и премьеры почти всех его произведений состоялись не в Праге, а в Брно, — похоронен в столице Моравии, поэтому, как и по другим причинам, мы не будем рассказывать о нем в этой книге. А вот Франц Кафка и Ярослав Гашек, жившие в одни и те же годы, оба родились и выросли в Праге, а Кафка к тому же редко покидал город, разве что уезжая в отпуск, пока туберкулез не заставил его уехать из Праги для серьезного лечения. Кафка умер в санатории под Веной и похоронен на Новом еврейском кладбище в Праге, в одной могиле с матерью и отцом, пережившими его на семь и десять лет. Гашек, вернувшись в Прагу в декабре 1920-го — после пяти лет, проведенных среди многочисленных потрясений русской войны и революции, — вскоре уехал в городок Липнице примерно в ста милях к юго-западу от столицы; там он и скончался от непрерывного пьянства, успев написать или продиктовать окончательную версию книги о бравом солдате Швейке. Точных сведений об этом нет, но принято считать, что Гашек похоронен там же, в Липнице.

Любопытно, но при этом и вполне закономерно, что «первооткрыватель» легенды о Забое и Славое, Вацлав Ганка (ум. 1861), был первым похоронен на национальном кладбище, ставшем ныне главной достопримечательностью Вышеграда. Начиная с 1817 года Ганка «обнаружил» несколько собраний рукописей, которые, как он утверждал, датировались периодом примерно X—XIII веков; самая известная вошла в историю как «Крале двор -екая рукопись», по названию богемского города Двур Кралове, где, как утверждалось, была найдена рукопись. Якобы древние тексты содержали написанные на старочешском стихи об известных, а также неизвестных до той поры героях и героинях Богемии; благодаря этим рукописям (как, несомненно, и рассчитывал их «первооткрыватель») чешская литература выходила на один уровень с немецкой. Эти произведения стали считать почти гомеровскими поэмами, благодаря которым нация обрела свою подлинную самобытность; это была «Песнь о Нибелунгах» будущего народа. В 1858 году Ганку обвинили в подделке в одной из ведущих немецкоязычных газет Праги, но он подал в суд, назвав это клеветой, и выиграл дело; редактор газеты был евреем, и споры по поводу рукописей стали, как полагают, одной из многочисленных причин антиеврейских и антинемецких выступлений 1861 года. И только более чем через двадцать лет после смерти Ганки было убедительно доказано, что рукописи являются блестяще выполненной подделкой; в разоблачении участвовали филолог Ян Гебауэр (1838—1907) и Томаш Масарик, — и в этом проявилась еще одна необычайная грань его талантливой личности, впервые продемонстрировавшей свое неприятие националистического эссенциализма школы Юнгманна—Палацки, основанного на мифологии, языке и этнической исключительности чехов. Но споры по поводу подлинности рукописей не утихали. Когда в 1911 году другой отпетый мистификатор, создатель бравого солдата Швейка Ярослав Гашек, придумал свою фиктивную «Партию умеренного прогресса в рамках закона», одним из пунктов пародийного манифеста этой партии стало требование отстоять «подлинность рукописей».