Все о Праге.

После карнавальной интерлюдии ноября—декабря 1989 года все это удручающе напоминает (что неудивительно) повседневную предвыборную политику той самой Европы, в состав которой так хотели вновь включить Чехословакию бывшие диссиденты. Возвращение в новом обличье давно знакомой «серой зоны» вызвало меланхолию, которую особенно сильно ощутили те, кто составлял когда-то «Хартию-77», и почти все они, за исключением Гавела, отошли от государственной деятельности после выборов июня 1992 года. Иржина Шиклова в статье, опубликованной самиздатом в сентябре 1989 года, предсказывала, что в случае падения коммунистического режима бывшие диссиденты вскоре будут побеждены «серой зоной». Люди «Хартии», так долго пребывавшие «вне системы», окажутся в менее выгодном положении по сравнению с теми, кто работал в рамках этой системы. Их единство скоро разрушится, а вместе с ним уйдут и «их уникальность, их моральное превосходство, их аура преследуемых и изгоняемых, и с них уже не будет сниматься ответственность за все неудачи, которые происходят в политике и в обществе».

И наоборот, соответственно, писала она, «более всего приобретут те, кто стоял поодаль, не сражался по ту или иную сторону баррикад, те, кто просто сидел и дожидался, то есть представители серой зоны». В 1990 году Шиклова вернулась к этой теме, сокрушаясь о том, что

в прошлом году (диссиденты) все еще были антигонами среди безмолвных жителей Фив. Сегодня же в Фивах все говорят, что Полинику полагается достойное погребение, и они всегда только так и считали. Когда мы были диссидентами, отношения были ясными, как в сказках: зло было злым, добро добрым, а те, кто находился в оппозиции, были свободнее всех.

Главным концертным залом Праги является Общественный дом, кроме того, за небольшую плату классическую музыку можно слышать во множестве церквей, правда, туристы постоянно желают слышать только Вивальди, так что даже самым знаменитым произведениям чешских композиторов, за исключением «Моей родины» и симфонии «Из Нового Света», приходится потесниться. Концерт в пять часов является одной из самых замечательных пражских традиций, которая служит важным вкладом в репутацию города, считающегося одним из крупных центров музыкальной Европы.

Но в чешской музыкальной культуре классика составляет лишь самый верхний слой, и жизнеспособность ее зависит от многочисленных глубинных слоев, среди которых мы встречаем средневековый хорал святого Вацлава, который столько современных чешских композиторов включили в свои произведения; церковные гимны, берущие начало от гуситов и общины Братьев; а также народную вокальную и инструментальную музыку Богемии и Моравии, о которой Милан Кундера в романе «Шутка» (1967) язвительно заметил, что эту музыку чешские националисты, а позднее и коммунисты стали считать «единственным узким пешеходным мостиком через трехсотлетнюю пропасть», разверзшуюся после битвы при Белой Горе и до последующего «процесса нормализации». Традиции народной музыки, продолжает Кундера, служат «тоннелем под поверхностью истории, в котором сохранилось многое из того, что на поверхности давно уже было разрушено войнами, революциями и цивилизацией». После двух веков господства барокко этот подземный ход вышел на поверхность в середине XIX века, и не только в произведениях первых национальных композиторов, которые активно обратились к этому источнику, но, что не менее значимо, в тысячах хоровых обществ (важнейшим был знаменитый «Глагол», чей концертный зал в стиле ар нуво можно видеть на Масариковой набережной), возникших по всей Чехии и в 1894 году объединившихся в Союз чешских хоровых обществ. Сметана и Яначек, а также многие другие композиторы писали произведения специально для хоровых обществ, феномен которых может считаться музыкальной аналогией действовавшего по всей стране гимнастического общества «Сокол», причем участвовали в движении те же самые социальные группы, и распространяло оно ту же националистическую и популистскую идеологию.

И Кафка, и Гашек задействуют один и тот же круг типичных пражских образов; почти на каждой странице истории Швейка упоминаются казни, мученики и жертвы, начиная с «голого человека с сиянием вокруг головы и с позеленевшим телом, словно огузок протухшего и разлагающегося гуся» на полевом алтаре отца Каца, до картины на стене в его ризнице, где мученик взирает с изумлением и почти что с безразличием на римских наемников, которые вонзили ему в зад зубья пилы и распиливали его; мученик не выказывает ни страдания, ни удовольствия, «как будто он хотел сказать: "Как это я, собственно, дошел до жизни такой и что вы, господа, со мною делаете?"» В книге не так много марионеток и кукол, если не считать самого Швейка, так похожего на куклу, — он в полном соответствии с текстом изображен на знаменитых иллюстрациях Иозефа Лады; но зато мы вздыхаем, встретив что-то давно знакомое, когда читаем, как служанка Швейка угрожала броситься из окна, или когда узнаем из биографии Гашека, что и сам писатель однажды пытался или делал вид, что собирается, покончить с собой — конечно же — прыгнув с Карлова моста, в духе Яна Непомуцкого.

Возможно, наиболее заметное отличие между мирами этих двух писателей состоит в том, что в случае Гашека мы опускаемся классом ниже, от утонченных кафе «Лувр» и «Арко» — к дружелюбию и жизненной энергии пивниц и кабачков, ставших для писателя и блаженством, и проклятием. Это были «Монмартр» на Ретезова, «Компанка» на «Валес» на Каролина Светла, — все в Старом Городе, а в Виноградах — «У златего литру» на Балбинона и «У кравина» на Корунни. В последнем из упомянутых заведений была создана «Партия умеренного прогресса в рамках закона», поставившая себе цель поучаствовать в парламентских выборах в июне 1911 года. Гашек получил тогда тридцать пять голосов, из них семнадцать недействительных и восемнадцать испорченных бюллетеней. В таких кабачках Гашек выпивал, кричал, наедался кнедликов и наблюдал за происходящим. И здесь же он писал, со сливовицей в руке, пока не сжег себя дотла перееданием, выпивкой и писательством. «Человек предполагает, а кабак располагает», — написал он, дав тем самым толкование как своей биографии, так и своих произведений.

И то же самое, хотя здесь можно поспорить, происходило и в политической сфере: Австрия смогла так долго править Богемией только потому, что Богемия некоторым образом это позволила. Как К. перед лицом своих незаконных и в действительности бессильных судей, Богемия стояла перед Австрией, как обличающий самого себя ответчик перед некомпетентным и беззубым судом, сама себя обвиняющая жертва мучителя, за которым вины еще больше, протестуя против приговора и вместе с тем принимая его. Кстати, совершенно уместно будет упомянуть, что Леопольд фон Захер-Мазох (1835—1895), автор «Венеры в мехах» (1870), был сыном австрийца, начальника пражской полиции с 1848 года. Даже в 1914 году большинство чешских патриотов не считали полный разрыв с Веной ни возможным, ни желательным, и страна оставалась в рабстве, как и Кафка оставался порабощен отцом, или как жители в рассказе «Как строилась китайская стена» верны памяти их императора, которого, возможно, давно уже нет в живых. Страна подчинялась одряхлевшему Францу-Иосифу, физически отсутствовавшему, но присутствовавшему в виде бесчисленных портретов, выпущенных большим тиражом и развешенных в домах, кабинетах и пивных, пусть некоторые, например в трактире «У чаши», были донельзя засижены мухами.

Мало где в Европе найдем мы улицы, столь насыщенные семиотически, а описали мы далеко не все, — мы еще не сказали о вездесущих изображениях Мадонны с младенцем и Яна Непомуцкого, святого покровителя Праги, биография которого несколько сомнительна, — эти фигуры можно видеть на каждом втором здании старых районов города; кажется, будто здесь постарались не оставить ни единой свободной ниши. Такого рода знаки — давно уже утратившие первоначальное прикладное значение и теперь просто украшающие здания, ибо под вывесками почти везде вы найдете только рестораны и сувенирные лавочки — попадаются отнюдь не только в районе Мала Страна и в Старом Городе; мы увидим, что здания Нового Города, района Винограды и других районов, построенные в стиле ар нуво, модерна или рондокубизма, часто так же воплощают в себе любопытнейшие идеологические послания.

Но важнейшим пражским символом является, несомненно, фигура человека.