Все о Праге.

Наконец, Прага несомненно является одним из крупнейших в Европе центров классической музыки; кроме того, в городе живы собственные джазовые традиции, а в 1980-е здесь творили рок-музыканты, которые, не менее чем «Хартия-77», открыли путь «бархатной революции» ноября 1989 года. Точно так же, как пражская архитектура далеко не ограничивается готикой и барокко, а пражская живопись XX века — чрезмерно «раскрученным» Альфонсом Мухой, так же и пражская музыка — это не только симфония «Из Нового Света» и «Моя родина», и, отмечу еще раз, если кто-то по прочтении этойкниги решит разыскать и послушать музыку Ярослава Иежека, Витезславы Капраловой или мастера электрического джаза Иржи Стиви-на, то можно считать, что одна из задач нашей работы успешно выполнена.

Что касается литературы, то здесь пражский список будет, возможно, несколько разношерстным, и важно не приравнивать Прагу к Чехословакии, поскольку, несмотря на то что большинство чешских писателей неизбежно оказывались притянуты к Праге и писали о ней, не все они являются в полном смысле слова «пражскими писателями». Это особенно верно в отношении трех наиболее выдающихся послевоенных чешских романистов — Грабала, Кундеры и Шкворецкого, — которые жили в Праге (Грабал — большую часть жизни), и действие их романов также частично или полностью происходит в Праге и затрагивает пражские темы, но источником их вдохновения все же служит провинция (в лучшем смысле слова), а не столица. Ни один из «пражских романов» Кундеры не обладает такой абсолютной убедительностью, как его «моравский» шедевр «Шутка», а Шкворецкий — певец более маленьких городков Богемии, а не «матери городов». С другой стороны, творчество Гашека является литературой насквозь пражской, даже тогда, когда «анабасис» Швейка приводит его не только в другие города Богемии, но и в Россию; а прагоцентричность Кафки, до 1960-х годов не изучавшаяся, затем была чрезвычайно подробно раскрыта.

И все же не написан еще великий пражский роман, и нет еще «пражского романиста», такого, каким, независимо от места рождения, стали Диккенс для Лондона и Бальзак для Парижа. Ни один чешский писатель-романист не сделал еще для Праги того, что для Берлина — Альфред Дёблин («Берлин, Александрплатц», 1929) или для Рима — Карло Эмилио Гадда («Пренеприятнейшее происшествие на улице Мерулана», 1957); в названных книгах присутствует образ города в целом, а не просто проявляется одержимость одной лишь его стороной, — такой, как, в случае пражской литературы, жизнь интеллектуальной и профессиональной элиты. Возможно, учитывая, какой прорыв был достигнут романом «Сестра», эта лакуна вскоре будет заполнена.

Даже журнал «Литерарни новины», выпускаемый официальным Союзом писателей и до того отличавшийся конформизмом, почувствовал такую свободу, что решился выступить с критикой как цензуры, так и «социалистического реализма», а нескольким новым литературным обозрениям — «Kveten» («Май»), «Tvar» («Лицо») — некоторое время удавалось издаваться практически без контроля со стороны партии. «Тварж» было закрыто в декабре 1965 года после затяжной борьбы, в ходе которой впервые оказался в центре общественного внимания (а также внимания властей) Вацлав Гавел.

То явление, которое принято упрощенно называть «пражской весной», не возникло неожиданно из ниоткуда в феврале—марте 1968 года, оно было подготовлено длительным «инкубационным периодом», начавшимся в конце 1950-х, в котором, в соответствии с национальной традицией, решающую роль играли интеллектуалы в самом широком смысле слова. Как и движение национального пробуждения, происходившее в прошлом, новое пробуждение 1960-х годов стало в первую очередь делом интеллектуалов, а затем постепенно обрело поддержку остальных, и наконец, по самым осторожным оценкам, на его стороне оказалось около 90 процентов населения страны.

Начали появляться ранее не публиковавшиеся романы, и читатели хватали любые новые книги, если в них обнаруживался хотя бы какой-то намек на критику «реального социализма», который, как заявляли в начале 1960-х годов партийные руководители, уже был достигнут; именно в тот период в Праге впервые начали выстраиваться огромные очереди на улицах перед книжными магазинами (ставшие теперь достоянием прошлого), — это случалось в те дни, когда в продаже появлялись романы Клима, Кундеры, Шкворецкого и других подобных авторов.

16 мая 1868 года в Праге произошло событие, названное «величайшим для чехов национальным праздником», хотя до объявления национальной независимости в 1918 году оставалось еще полвека. Трехдневная феерия, состоявшая из парадов, пышных шествий, регат и фейерверков, увенчалась закладкой краеугольного камня на углу Фердинандштрассе и набережной Влтавы, на месте бывшего общественного соляного склада. В фундамент был положен камень с горы Рип, откуда Чех, будто чешский Авраам, впервые увидел «обетованную землю», Богемию. Кроме того, были заложены и камни с горы Бланик — в честь Вацлава, из Прахена — в честь Яна Гуса и из Троцнова — в честь Жижки; еще один камень прислали чешские эмигранты, живущие в Чикаго, и шкатулку с камнями привезли, как утверждают, из той тюремной камеры в Констанце, где Гус готовился к казни. Многие другие регионы и города также были представлены камнями в этом фундаменте; не оставалось сомнений, что зданию предназначалось стать в первую очередь национальным достоянием.

Тем не менее здание, фундамент которого столь торжественно закладывался, было не национальным дворцом и не палатами парламента — об этом не могло быть и речи, поскольку страной управляли из Вены, — но по значимости почти к ним приближалось. Это был Национальный театр, на который, в силу отсутствия полного суверенитета страны, была возложена задача стать прибежищем богемского духа. Это был как бы храм чешского языка, чешского искусства, квинтэссенции всего чешского, возводимый в самом сердце «оккупированного» города, который лишь назывался столицей. В конституции 1867 года, утверждавшей создание двойственной монархии Австрии и Венгрии, император Франц Иосиф II отказался признать Богемию третьим равным партнером, чем и объясняется подозрительное отсутствие императора на церемонии открытия. Но это не имело значения: театру предстояло стать зародышем будущей нации, а также заменить, лишь на время, подлинную государственность, которой народ был лишен, и стать залогом того, что ее когда-нибудь удастся достигнуть — либо при содействии венских властей, либо в борьбе против них.

Несмотря на это, Чешское государство, особенно в лице TGM, прилагало все усилия к тому, чтобы включить немецкоязычное меньшинство в новую нацию, и в течение 1920-х годов явно пошел на спад «негативизм» — отказ многих богемских немцев даже признать существование Чехословацкой Республики, пока нацисты не захватили власть и партия судетских немцев (Sudetendeutsche Partei), возглавляемая Конрадом Хенляйном, не обратила достигнутый прогресс вспять. Но пражские «немцы» с опасением относились к предлагаемой интеграции «Судетенланда» в состав рейха, в результате которого они сами оказались бы еще более уязвимы и беззащитны, а были и такие, причем далеко не все коммунисты, кто оставался верен Чехословакии до сентября 1938 года и еще дольше. Иоганнес Урцидил, основатель носившего красноречивое название «Союза по защите немецких писателей в Чехословацкой Республике», называл себя, тем самым выражая и мнение многих других членов своей общины, «гпйегпаиопа!» — человеком, живущим «за национальной идентичностью, а не просто над ней или под ней».

Все это способствовало тому, что основная часть нееврейского немецкоязычного населения Праги одобрительно отреагировала на нацистскую оккупацию в марте 1939 года и превращение их страны в так называемый «протекторат Богемии и Моравии». Некоторым частям города был символически возвращен прежний немецкий характер, возвратились немецкие названия улиц, и о Праге стали говорить как о «центре немецкой культуры», а также, предвосхищая современные туристические брошюры, «второй родине Моцарта»; устроив глубоко символичную церемонию, набережную Сметаны переименовали в честь Моцарта. Но все это были семиологические мелочи, никоим образом не подразумевавшие возвращения немецкоязычному меньшинству того влиятельного положения, которым оно пользовалось до 1860 года. Номинально возглавляемый чешскоязычным президентом Эмилем Гачей, протекторат управлялся рейхом и в интересах рейха — правда, это не защитило немногочисленных пражских «немцев» от депортации на запад в 1945— 1946 годах вместе с другими немцами, населявшими так называемый Судетенланд.

Пространство социальной жизни везде и всюду колонизировалось растущим большинством и наполнялось символами его численного, морального и идеологического превосходства, достигнутого после того, как чехи добились реальной политической власти. Везде и всюду немецкоговорящие сталкивались с неизбежным фактом: для чешскоговорящего большинства народ (narod) и страна (vlast) были понятиями разными, и пусть уже многие поколения некого народа обитают в стране, народ этот так и не становится подлинной частью нации. Некоторые немецкоговорящие просто начали выдавать себя за чехов; интересно, что именно так поступили двое основателей спортивного общества «Сокол», имевшего агрессивно-националистический характер, Мирослав Тирш (урожденный Фридрих Эммануэль Тирш) и Индржих (прежде Генрих) Фюгнер. А те, кто не последовал столь удобному этнолингвистическому преображению, все более чувствовали себя в родном городе чужаками.

У пражских немцев, в отличие от их соплеменников на западе страны, не было возможности (которой некоторые будущие судетские немцы пользовались до самого 1914 года) идентифицировать себя с Берлином, а не с Веной и просто покинуть Прагу, позволив немецкоязычному меньшинству окончательно раствориться и исчезнуть в чеш-скоязычном большинстве. Лозунг «Heim ins Reich!» («Домой, в рейх!») — тогда и позже следовал за неизбежным выводом: «Los von Prag!» («Прочь из Праги!») Немецкоязычные жители начинали ощущать сомкнувшуюся вокруг них осаду: даже в самом сердце расселения их общины, в районе вокруг Вацлавской площади и Am Graben (На Пржикопе), доля немцев среди остального населения сократилась с половины (в 1850 году) до трети (в 1900 году), а в 1910 составляла всего лишь пятую часть. В отчаянии оставшиеся держались за свой культурный бастион, немецкое казино на Am Graben, регулярно становившееся мишенью для чешских демонстрантов, образовали свое спортивное общество «Дойчер Турнферайн», в противовес доминировавшему «Соколу» (немаловажно, что Конрад Хенляйн, будущий предводитель судетских немцев, начал свою карьеру в качестве тренера по гимнастике), и, кончено же, отправляли детей учиться в немецкоязычные школы.