Все о Праге.

В ходе так называемой «ассенизации» гетто расчищенным также оказалось пространство, на котором возникли всякого рода литературные фантазии, начиная с романтических и кончая параноидальными, по поводу того, каким был прежде этот район. Писали на эту тему не столько еврейские авторы (им, в прямом или переносном смысле вырвавшимся из гетто, не хотелось даже в воображении туда возвращаться), сколько их «немецкие» приятели, с которыми в остальных отношениях у еврейских писателей было много общего. «Гетто» неизменно являлось точкой отсчета для писателей школы «Юнг-Праг», собравшейся уже тогда, когда «гетто» сносили, и особенно для ведущего деятеля этой группы Пауля Леппина (1878-1945), редактора журналов «Весна» и «Мы» («Fruhling», «Wir»), в которых участники — пишущие на немецком языке, но в большинстве своем неевреи — публиковали свои произведения. Никто из упомянутых писателей не видел настоящего гетто (то есть существовавшего до 1850 года), а некоторые из них, в том числе и Леппин, были так молоды, что едва успели увидеть уже совсем другой облик Иозефова, второй половины века, при этом их недостаточная осведомленность не сдерживала, а подталкивала полет личной и коллективной фантазии. Начало относящегося к 1900-м годам рассказа Леппина «Призрак еврейского квартала» типично с точки зрения характерного для этой группы слияния реализма и фантазерства:

В центре Праги, где сейчас на широких улицах возвышаются элегантные здания, располагался, всего десять лет назад, еврейский квартал: круто спускающийся, мрачный лабиринт узких улочек, которые никакой ветер не мог избавить от смрада разложения и сырых, заплесневевших стен; летом из открытых дверей валило ядовитое зловоние. Будто стремясь пересилить друг друга, отовсюду накатывали душные волны воздуха, пахнувшего грязью и бедностью. В глазах детей поблескивала тупая жестокость и испорченность. Улицы иногда проходили под виадуками с низкими арками, иногда — сквозь какой-то дом или внезапно резко поворачивали и заканчивались какой-нибудь глухой стеной. Уличные торговцы с хитрыми лицами раскладывали свои подержанные товары на неровных тротуарных плитах перед магазинами и зазывали прохожих. Молодые женщины с накрашенными губами лениво стояли, прислонившись к дверным проемам, вульгарно смеялись, что-то шипели в уши мужчинам, поднимали юбки, показывая чулки цвета шартрез с золотой отделкой. Стареющие сводни, с обрюзгшими лицами и с патлатыми крашеными волосами, вяло приветствовали прохожих из окон и хлопали в ладоши, подмигивали и хихикали от удовольствия и радостного предвкушения, когда мужчина, попадая в их сети, подходил поближе.

Голем, порожденный гетто, начал будоражить воображение пражских жителей как раз тогда, когда гетто как таковое навсегда прекратило свое существование. Когда в 1849 году евреи были наконец освобождены от всех ограничений, касавшихся рода занятий и места жительства, стены гетто снесли, и лишь небольшая часть населения старого еврейского города (Judenstadt) предпочла или была вынуждена из-за недостатка средств остаться в районе, переименованном в Йозефов — в честь императора Иосифа II, а не по имени голема Иозефа из легенды. Когда евреи перебрались в другие районы города — в особенности, как мы уже знаем, туда, где жило большое количество немецкоговорящих, — в Йозефов пришло новое, разношерстное и бедное население: уличные разносчики, нищие, проститутки, бродяги, преступники и прочие «маргинальные элементы», которых, по иронии судьбы, в XIX веке называли заимствованным из французского словом la Boheme. Бывшее гетто, некогда хорошо приспособленное для жизни общины, быстро пришло в упадок и превратилось в район трущоб, где в ветшающих многоквартирных домах всякий мог обрести прибежище, пусть и не самое лучшее для здоровья. К 1890 году, когда плотность населения Старого Города составляла 644 человека на гектар, в Йозефове этот показатель был 1822, из которых теперь лишь малая часть — около двадцати процентов, возможно, были евреями. Так продолжаться больше не могло, и начиная с 1890 года весь район, за исключением еврейской ратуши, главных синагог и кладбища, сровняли с землей. Вместо лабиринта переулков и маленьких улочек здесь появились прямые улицы; рассчитывали, что здесь возникнет район жилых зданий и магазинов, предназначенных для растущего в городе среднего класса. В действительности все сложилось иначе, и, пусть и посещаемый туристами, Йозефов остается довольно скучной и заброшенной частью города, вовсе не похожей на тот элегантный район, который столетие назад представляли себе градостроители, воодушевляемые примером барона Османа.

Если несоответствия в стиле и образном ряду Карлова моста заметить удается лишь при внимательном рассмотрении, то даже и самый поверхностный наблюдатель легко сможет увидеть, что замок и собор представляют собой почти невероятное сочетание различных стилей (собор полностью окружен замком, и снизу, из города, можно увидеть лишь его высокие шпили). Весь замковый комплекс, от начала до конца, представляет собой «брикол-лаж», — а могло ли быть иначе, если от начала строительства до того, как замок приобрел свой нынешний вид, прошло почти тысячелетие? При этом легко перечислить и раскритиковать те противоречия, которые наиболее бросаются в глаза:

— На прекрасной романской часовне, базилике Св. Георга, был выполнен новый фасад в стиле барокко, красновато-коричневого и кремового цвета, так что внутреннее и внешнее убранство здания разительно отличаются друг от друга.

— Самый высокий шпиль собора, на южной башне, внизу выдержан в стиле готики, но начиная примерно с высоты двух третей от земли приобретает черты ренессанса, а венчает его барочный купол, возведенный через четыреста лет после того, как был заложен фундамент.

— Строительство западной половины собора было начато через 450 лет после завершения восточной половины (работа прервалась из-за начала гуситских войн и возобновилась лишь в 1873 году, через четырнадцать лет после учреждения Общества по завершению строительства собора Святого Вита).

— В XVIII веке древние стены были облицованы зеленым и белым камнем в неоклассическом стиле, в результате чего замок потерял облик замка и превратился в элегантную королевскую резиденцию, в которой, правда, никогда не жили ни один король и ни одна королева.

— Замысел собора принадлежит архитектору с севера Франции (Матиас из Арраса, ум. в 1352), продолжил работу другой архитектор, родом из Швабии, чье творчество, хотя также относилось к готике, имело совершенно другой характер (Петер Парлер, ум. в 1399); когда, спустя четыре с половиной века строительство возобновилось, руководили им, один за другим, разные чешские архитекторы (Иозеф Круннер, Иозеф Мокер, Камил Хилберт), каждый из которых понимал свою задачу не так, как его предшественники.

Знаменитым этот дворец сделали два обстоятельства: во-первых, именно здесь, на первом этаже, располагался галантерейный магазин, принадлежавший Герману Кафке, а единственный его сын, Франц, с 1893 по 1901 год посещал немецкую гимназию, расположенную выше, в том же здании; во-вторых, уже позднее, в феврале 1948 года, с балкона дворца произнес речь лидер компартии Клемент Готвальд; это было на следующий день после «элегантного переворота» (официально называвшегося «победоносным февралем»), который положил начало продолжавшемуся сорок один год коммунистическому правлению. Сцена незабываемо передана на первой странице книги Милана Кундеры «Посмеяться и забыть»:

В феврале 1948-го коммунистический лидер Клемент Готвальд вышел на балкон одного из пражских дворцов в стиле барокко, чтобы обратиться к сотням тысяч граждан, собравшихся на Староместской площади.

Это был поворотный момент чешской истории — судьбоносные события такого уровня происходят один-два раза за тысячу лет. По обеим сторонам от Готвальда стояли его соратники, а ближе всех находился Клементис. Было холодно, шел снег, а Готвальд стоял с непокрытой головой. Заботливый Клементис снял с себя меховую шапку и надел ее Готвальду. Отдел партийной пропаганды выпустил сотни тысяч экземпляров фотографии, изображавшей стоявшего на балконе в окружении своих товарищей Готвальда, на голове которого была меховая шапка, обращавшегося к народу. На этом балконе родилась история коммунистической Чехословакии. Каждому ребенку эта фотография была знакома по плакатам, школьным учебникам, музейным экспозициям.

В основе драматизма и своеобразия внешнего облика Праги лежит баланс постоянной напряженности дополняющих друг друга резких прямых (готика и модерн) и плавных изогнутых линий (барокко), прихотливая гармония строгости, жесткости и изобильной роскоши. Это сочетание можно прочесть как застывшее на лице города архитектурное выражение противоборства различных, но объединенных в истории страны сил — противостояние католиков и протестантов, австрийцев и богемцев, «немцев» и «славян», Центральной Европы и лежащей за ее пределами Большой Европы. Не даром же так называемый «народный» стиль в архитектуре 1920-х годов, стремившийся в высшей степени сплавить в себе все эти компоненты, именовался также «рондокубиз-мом» и сочетал в себе прямые и изогнутые линии, символизируя национальную гармонию и целостность.

Вывески и статуи

Прага является поистине одним из наиболее «читаемых» городов, даже для тех туристов, кому, как и автору этой книги, чешский язык кажется практически полностью недоступным набором звуков, из которых мгновенное понимание вызывает лишь волшебное слово «Пилзнер», — по прихоти судьбы культовое местное пиво, настолько же значимое для чехов, как «Гиннес» для ирландцев, до сих пор носит свое первоначальное немецкое наименование.

Гуляя в старых районах города, занятно «коллекционировать» старинные вывески на магазинах и жилых домах, придающие зданиям удивительное своеобразие и превращающие их в «слова», составляющие «предложения», — улицы. Так, на кишащей туристами улице Нерудовой, ведущей от Маластранской площади к Граду, можно заметить на доме № 6 — так называемый дом «У Красного Орла» — изображение соответствующей птицы на вершине горы; на № 12, дом «У Трех Скрипок», где некогда

жили несколько поколений скрипичных мастеров семьи Эдлингеров, вы увидите, естественно, три скрещенных скрипки, изображенных на голубом фоне, тогда как вывеска дома № 16, где когда-то располагалась лавка ювелира Шуманна, изображает золотой кубок — один из вариантов мотива чаши, то и дело встречающегося во всех частях города, по причинам, о которых будет рассказано далее. Золотой ключ и золотая монета украшают вывески домов № 27 и 28 — в Праге, считающейся городом алхимиков, тема золота также присутствует повсюду, — тогда как на доме № 34 (дом «У Золотой Подковы») живописная вывеска изображает святого Вацлава верхом; когда-то одно из копыт нарисованного коня было подковано «настоящей» золотой подковой. На верхнем конце улицы вы увидите дома, украшенные вывеской с красным львом, у которого в лапах когда-то была золотая чаша; на вывеске еще одного дома изображен рак, которого неплохо было бы снова покрасить в его первоначальный, зеленый, цвет; красивее всех кажется вывеска с элегантным белым лебедем на голубом фоне.