Все о Праге.

Невозможно дальше, чем в этой скульптуре, отойти от сурового величия стиля братьев Брокофов, иногда кажущегося жестким, где преобладают прямые, а не скругленные линии, а весь характер скульптуры ближе к размышлению, чем к выражению эмоций. Ни в одной из этих статуй нет ничего от того ничем не омраченного иезуитского ликования, явно прорывающегося в убранстве церкви святого Николая в Мала Страна работы Динценхофера, строившейся с 1704 по 1755 год. Здесь святой Игнатий (работы Платцера) с ликованием бьет позолоченной молнией, будто копьем, какого-то злополучного персонажа, простертого перед ним, а другого ударяет концом своего епископского посоха святой Кирилл Александрийский; прочие святые попирают ногами разного рода язычников и еретиков, и орды резвящихся ангелочков, наблюдая за происходящим, хлопают в ладоши от восторга. Более того, за исключением «Пьеты» Яна Брокофа (№ 6) — даже оригинал этой статуи казался безжизненным и шаблонным — и его же группы, изображающей свв. Варвару, Маргариту и Елизавету (№4), все остальные скульптурные группы, в которых доминируют женщины, в первую очередь композиции с Мадонной, созданы Брауном или же умелым, но лишенным вдохновения Матиасом Вензелем Якелем. Работы Брокофов, несомненно, имеют характер более мужественный, чем женственный — даже три святых женщины, изображенных Яном, выглядят суровыми и угловатыми — и лишь однажды, создавая св. Каетана (№23, 1709), Фердинанд Максимилиан позволил себе «буйный поток из камня», подобный тому, который так любил Браун, приверженец подлинного барокко. Скульптуры братьев Брокофов в целом были намного ближе к богемской готике, чем к итальянскому барокко, ближе к Sondergotik, «особой готике», характерной для собора Петера Парлера, а не к несдержанности шедевров Динценхофера; создается впечатление, что их затаенный протестантизм противостоял избыточности и вычурности, характерной для мировосприятия и стиля контрреформации. Это, конечно, не помешало некоторым назвать скульптуры мастерской Брокофов иезуитской пропагандой, выполненной в камне; а когда прекрасная работа Фердинанда Максимилиана статуя св. Игнатия Лойолы (1711) была сброшена с моста наводнением 1890 года, чешские националисты настояли, чтобы на освободившемся месте скульптуры была поставлена не ее же копия, а «политически корректное» изображение славянских миссионеров, свв. Кирилла и Мефодия (№ 9). Это весьма скучное произведение было создано Карелом Дворжаком, работавшим над ним в течение десяти лет, и установлено на своем нынешнем месте в роковом для Чехии 1938 году.

Каким бы ни было идеологическое послание скульптурного оформления моста (а его никак нельзя считать чисто декоративным), крайне маловероятно, чтобы в него закладывался грубый и провокационный смысл вроде «падите, еретики, и больше не поднимайтесь».

Еще любопытнее узнать о том, что скульптор, изваявший шесть из стоящих на мосту статуй (4, 6, 8,11,13,15), знаменитый Якоб Брокоф (1652—1718), был немецкоговорящим лютеранином из Словакии, затем в 1682 году якобы принявшим католицизм, — причем произошло это уже в период работы над самой известной из статуй, изображавшей мученика Яна Непомуцкого, канонизированного спустя четыреста лет после его смерти, в 1729 году, а затем старательно навязываемого (ив результате принятого) в качестве нового святого покровителя чехов. При этом есть основания предположить, что Брокоф перешел в новую веру не по убеждениям, а скорее из практических соображений — в Богемии XVII века такое случалось часто, — в глубине души не отрекаясь от лютеранства. Этот момент крайне важен еще и потому, что двое сыновей Бро-кофа, Михаил Ян Иозеф (1686—1721) и Фердинанд Максимилиан (1688—1731), также были талантливыми скульпторами (особенно младший) и, поодиночке или вдвоем, создали семь из стоящих на мосту статуи (9, 10, 14, 20, 18 — Фердинанд Максимилиан), 27 (Михаил), 26 (совместная работа). Кроме того, Фердинанд Максимилиан помогал отцу в работе над статуей св. Норберта (13). Создавая скульптурную группу со св. Франциском Ксавери-ем (10), миссионером ордена иезуитов в Азии, Фердинанд Максимилиан сделал необычный шаг: он изобразил самого себя стоящим слева от святого, в образе одного из двух юных помощников, держащего в руках не только головной убор своего наставника, но и Библию, имеющую столь высочайший авторитет среди протестантов (но не католиков). Подлинник скульптуры смыло с моста наводнением 1890 года, и от нее остались лишь отдельные фрагменты; нынешняя статуя является копией, выполненной в 1913 году Ченеком Восмиком. В гравюре 1714 года с изображением подлинной скульптуры работы Фердинанда Максимилиана (1711) видно, что скульптор отвернулся от святого, наиболее почитаемого иезуитами после самого основателя ордена, св. Игнатия Лойолы, тогда как второй помощник, как и коленопреклоненный индийский принц, не отрывают взгляда от Франциска Ксаверия; отчасти эта недопустимая отстраненность Фердинанда Максимилиана отражена и в копии работы Восмика.

Четыре года спустя Клементис был обвинен в измене и повешен. Отдел пропаганды немедленно «переписал» историю, устранив из нее Клементиса, и, очевидно, с помощью ретуши заставил его исчезнуть со всех фотографий. С тех пор Готвальд стоит на балконе один. Там, где прежде находился Клементис, видна лишь стена дворца. А от Клементиса осталась лишь шапка на голове Готвальда.

Чужая шапка на Готвальде странным образом напоминает нам колпак еретика, в котором шел на казнь Гус, а памятник мученикам, который расположен прямо под знаменитым балконом, мистическим образом предрек судьбу Клементиса. Однажды вечером, в январе 1989 года, выйдя из своего любимого питейного заведения «У золотого тигра» («U zlateho tygra») на Гусовойулице, Богумил Грабал направлялся домой по Староместской площади, и тут его поразил вид тени Гуса, которая падала на ярко освещенную стену дворца Гольц-Кинских, окрашенную в розовый и бежевый. Казалось, что призрак свободы не оставляет в покое балкон, с которого сорока годами ранее была провозглашена несвобода. В тот момент раздались звуки флейты — и это поистине была волшебная флейта, — которые плыли будто из самого сердца памятника, откуда «берет начало его направленное вертикально послание… "Я верю, что правление народа во имя твоего дела снова вернется в твои руки…"» Это было первое из созданных Грабалом знаменитых «Писем к Апреленке», обращенных к американской студентке Эйприл Джиффорд (имя April можно прочесть как «апрель», а по-чешски апрель — месяц дубов, так что автор обращался к Эйприл «Дубенка»), а звуки флейты, плывущие в январскую ночь над Староместской площадью, стали предзнаменованием поразительных перемен, которым предстояло произойти в течение следующих двенадцати месяцев.

В незаурядном памятнике Гусу, созданном Ладиславом Шалоуном (1870-1946), чувствуется влияние Родена и ар нуво; открытие монумента в 1915 году было приурочено к пятисотлетию мученической гибели Гуса. Памятник изображает Гуса и его последователей стоящими на вершине горы — для чешских патриотов горы имеют важнейшее символическое значение, начиная от ставшей центром гуситского движения горы Табор (названной так в честь горы Фавор, места Преображения Господня), расположенной приблизительно в 70 милях к югу от Праги, до катастрофического поражения в битве у Белой Горы, ознаменовавшего собой так называемый finis Bohemiae (закат Богемии), продлившийся до нового возрождения страны, которое началось триста лет спустя. Гус стоит заметно поодаль от своих сподвижников, и держится он прямо, тогда как его последователи в большинстве своем склонились, пали на колени или простерты на земле. Взгляд Гуса устремлен на юг, примерно в сторону Вифлеемской часовни; на проповеднике длинный плащ и колпак, в каких вели на казнь еретиков. В своем мученическом мессианстве он одинок и героичен, и его отдельно стоящая фигура резко контрастирует с монолитностью толпы его единомышленников, держащихся поближе друг к другу; у одного из них в руке — неизбежный символ, чаша. У ног Гуса распростерта фигура скорбящего, а позади мы видим сидящую мать с двумя детьми — младшего она кормит грудью, — возможно, в ее образе отражен весь чешский народ, так и не получивший возможности реализовать себя за полтысячелетия, прошедшие с гибели Гуса.

У основания монумента крупными буквами высечены слова «Pravda vitezb, а также не менее воодушевляющие цитаты из трудов Яна Амоса Коменского (1592—1670), известного во всем мире под именем Комениус. В1623 году он написал книгу, ставшую, можно сказать, «Путешествием Пилигрима» для чешского народа,— «Мирской лабиринт и рай в сердце», а через пять лет писатель, ученый и гуманист, назначенный пастырем-проповедником гуситской общины Братьев («Чешские братья»), был выслан из Богемии; вернуться на родину ему было не суждено.

Сам Гус не считал себя предводителем религиозного, а тем более социального переворота и не требовал сделать общедоступным причастие не только хлебом, но и вином. Но все же его яростные проповеди и восторженная реакция его слушателей, среди которых, как и среди его противников, были представители всех классов общества, настроили против Гуса как церковь, так и государство. От лица первой против него выступил архиепископ Пражский, Збинек Заяц, государство же представлял прославившийся своим пьянством Вацлав IV (1378—1419); король, сначала поддержавший взгляды Гуса, встал против него, когда проповедник начал порицать продажу индульгенций, поскольку прибыли от них шли в первую очередь в королевскую казну. Гуса призвали в Швейцарию, на Констанцский собор, где от него потребовали отречься от подстрекательских обвинений в адрес церкви; Гус остался верен своему девизу «Pravda vitezi!» («Правда победит!») и был, как еретик, сожжен на костре 6 июля 1415 года. Так же расправились затем, 30 мая 1416 года, с наиболее значимым из последователей Гуса — Иеронимом Пражским.