Все о Праге.

«Ночь с Гамлетом» была впервые публично прочитана 19 ноября 1963 года актерами кафе-театра «Виола» (и поныне процветающего) на Народной, почти что напротив Национального театра. То, что это представление вообще стало возможным, являлось одной из многих примет, говоривших об ослаблении культурных ограничений, произошедшем не столько из-за либерализации режима, — партия, возглавляемая с 1955 года Антонином Новотны, в основном не обращала внимания на антисталинские веяния, исходившие из Советского Союза, — сколько из-за того, что пошли на убыль идеологическое единство и пыл, наблюдавшиеся в начале 1950-х. Тем молодым новобранцам, которые вступили в партию вслед за событиями «победоносного февраля», исполнялось уже по сорок лет, а следующее за ними поколение было явно несклонно к активному участию в политической жизни. К1966 году лишь

9 процентов членов партии были моложе 26 лет, а число членов Чешского союза молодежи сократилось с полутора до одного миллиона в период только с 1963 по 1966 год. Те, кто остался — их число все же составляло около половины от всего населения соответствующего возраста, — не ушли в основном ради образовательных и карьерных возможностей. В 1956 году на ежегодных студенческих majdles состоялись выступления в знак протеста, вскоре после чего эти фестивали запретили; когда же в 1965 году проведение majdles разрешили снова, студенты навлекли на себя гнев властей тем, что избрали своим карнавальным королем оказавшегося в то время в Праге Аллена Гинзберга, которого власти поспешно выдворили из страны.

Во всех высших учебных заведениях, а особенно в Карловом университете, чувствовалось волнение и стремление к обновлению. На философских факультетах, ранее занимавшихся лишь внедрением марксизма в его наиболее догматичной, детерминистской форме, возрос интерес к феноменологии (ведь и Эдмунд Гуссерль был уроженцем Чехии), пробужденный в основном учением и сочинениями Яна Паточки (1907—1977). Даже такие убежденные марксисты, как Карел Косик, автор пользовавшейся огромным влиянием книги «Диалектика конкретной тотальности» (1963), начали подчеркивать гуманизм и волюнтаризм молодого Маркса и уделять меньшее внимание окостеневшей доктрине, официально преподававшейся в университетах и школах. Возросший интерес к Кафке был еще одним знаком перемен, происходивших в интеллектуальной атмосфере, о которых также говорило увлечение джазом и тесно с ним связанный расцвет театра.

Вписав круг в квадрат и породив свой архитектурный «философский камень», стиль рондокубизма зашел в тупик, и к концу 1920-х годов чешские архитекторы, в том числе Гочар и Янак, стали уходить от сложных построений к простоте линий и поверхностей стиля функционализма, и на этом этапе Прага уступила Брно архитектурное первенство. В завершение рассказа об архитектуре пражского модерна можно назвать три замечательные церкви, расположенные в нескольких сотнях метров друг от друга в районе Винограды. Глядя на церковь Св. Вацлава (1928-1933) , возведенную Гочаром на площади Сватоп-лука Чеха, трудно поверить, что ее и Банк чехословацких легионеров создал один и тот же архитектор: декоративные элементы отсутствуют, скругленные линии полностью уступили место прямым, главным выражением которых служит башня высотой 250 футов (75 метров), поднявшаяся над своеобразной ступенчатой крышей. Гуситская церковь, построенная в начале 1930-х годов Павлом Янаком через несколько домов к северу от Дыковой, уходит даже и от самого функционализма, приближаясь к чему-то наподобие минимализма. Здесь мы совсем не видим того пышного декора, которым отличается созданный тем же Янаком дворец Адриа, — лишь стройная ажурная башня, стоящая отдельно от совершенно прямолинейной церкви, возносит к небу огромную медную чашу. Это — «протестантская» архитектура, впечатляющее «антибарокко», доведенное до крайности, но при этом, как и церковь Св. Вацлава работы Гочара, бездушная в своей решимости избавиться от всех посторонних деталей.

Существовала и другая концепция, альтернатива «лингвоцентричному» видению чешской самобытности, сформулированному Юнгманном и его школой. Создателем ее стал Бернард Бользано (1781—1848), написавший несколько эссе, в которых отстаивал прагматичное представление о чешской национальной общности на основе места жительства: «Земля, на которой вы живете, и есть ваша родина». Математик, философ и теолог, Бользано был чешско-немецко-итальянского происхождения; возможно, кто-то из его предков со стороны отца прибыл с теми многочисленными итальянцами — каменщиками, столярами, живописцами, позолотчиками и серебряных дел мастерами, — которых призвали в период активной реконструкции после 1620 года (любители Кафки вспомнят Титорел-ли из «Процесса» и Сордини из «Замка»). Было бы странно, если такой человек встал бы на сторону тех, для кого чешская национальная сущность виделась через вековой конфликт чехов и немцев, и поддержал бы национализм, основанный на сомнительном историзме и мистицизме (в основе которого, будто в насмешку, лежали взгляды Гер-дера, то есть немца), а также на моноязычии, в силу которого косвенным образом, а иногда и открыто, миллионы нечешскоговорящих жителей Богемии и Моравии не считались полноценными членами чешской нации (на тот момент существовавшей лишь гипотетически). Бользано никоим образом не стремился отрицать напряженности в отношениях чехов и немцев, но указывал при этом на моменты взаимодействия и сотрудничества между ними. Ретроспективный анализ ясно показывает: Бользано, опираясь на имевшиеся в его распоряжении историко-философские средства, отстаивал то, что в наши дни назвали бы полиэтничным, полилингвистическим и поликультурным определением чешской нации, в которой, в рамках демократического строя, составляющие ее группы могли бы сохранять свою подлинную сущность и вносить свой вклад в национальную культуру, имеющую неизбежно смешанный, составной характер.

Размах и значимость культа Непомука на протяжении двух последующих веков не оставляет сомнений, несмотря на то что суть его остается крайне двусмысленной. Чешскоговорящее население, несомненно, полностью приняло образ псевдосвятого, столь намеренно для них созданный. Вполне типично описанное в романе Гашека «стремление к мученичеству» выпившего отца Каца, который просит Швейка, чтобы ему, фельдкурату, «оторвали голову и в мешке бросили во Влтаву»: «Мне бы очень пошли звездочки вокруг головы. Хорошо бы штук десять, — восторженно произнес он». Каждый год, начиная с 1771-го, 16 мая в Праге устраивается праздник в честь Непомука, и по этому случаю в город съезжаются толпы чешскоговорящих крестьян. Но что или кого они чествуют? «Мученика» XIV века или самих себя и свою чешскую сущность? Почти наверняка — второе, если верить молитве, которую якобы записал в XIX веке поэт Болеслав Яблонский (1813-1881): «Святой Ян, ты знаешь ценность языка, защити же нашу золотую драгоценность, наш язык» (язык как орган тела и язык как средство общения в чешском называются одним словом). Ключевые образы языка (Яна), языка (чешского) и алхимического золота сливаются воедино: рот оказывается горнилом, где создается философский камень самосознания. Возможно, в сознании и простого народа, и верхушки общества Непомук, вымышленный герой, сказавший «нет», стал двойником человека, оказавшего реальное противостояние, — Яна Гуса, а не альтернативой ему (чего столь явно добивалась церковь). Фигура Непомука, облаченная в чешские «одежды» австро-католической гегемонией, через какое-то время стала символом чешской культурной, лингвистической и политической самобытности. Непомук, будучи агиологическим обманом — в 1963 году даже Ватикан признал его поддельность, — обернулся роковой ошибкой для сил, его создавших.

Таким образом, Прага, город Рудольфа II, Моцарта, Кафки и Гашека, является вместе с тем и городом Томаша Гаррига Масарика (1850—1937) — чехи называют его TGM, — юриста, философа, социолога, литературоведа, гуманиста, рационалиста и убежденного демократа, а также основателя и первого президента независимого государства Чехословакия, родившегося, точнее, возродившегося, после почти четырех столетий австрийского господства, в октябре 1918 года. Как это ни печально, этим же городом правили и два отпетых диктатора, из-за действий и убеждений которых — пусть и в корне противоположных — все то, за что боролся Масарик, было поставлено с ног на голову. Первым был Рейнхард Гейдрих (1904—1942), нацистский диктатор, управлявший тем, что осталось от чешских земель после мюнхенского расчленения и отделения Словакии, превращенной в отдельное «независимое» фашистское государство. Вторым был Клемент Готвальд (1896— 1953), убежденный сталинист, который в феврале 1948 года подготовил так называемый «элегантный переворот», приведший Чешскую коммунистическую партию к власти более или менее демократическим путем (или, по крайней мере, без прямого вмешательства советских войск). Гейдрих был убит чешскими патриотами в июне 1942 года, за что фашисты отомстили, уничтожив деревню Лидице (примерно в двадцати милях к северо-западу от Праги). А вот Готвальд пробыл у власти достаточно долго и успел председательствовать на печально известных показательных судебных процессах в Праге в начале 1950-х; при этом он участвовал в создании одного из европейских коммунистических государств, до начала 1960-х годов крайне ущемлявшего права своих граждан (в этом Чехословакию превосходил лишь СССР).

Но с другой стороны, Прага — это еще и город, пусть и не родной, Александра Дубчека (1921—1992), символической фигуры, человека, активно участвовавшего в поисках чехами «социализма с человеческим лицом», своего рода «философского камня» политики того времени. В течение нескольких бурных месяцев 1968 года казалось, что цель вот-вот будет достигнута. А потом, в годы ужасающего уныния наступившей после 1968 года «нормализации», Прага стала городом «Хартии-77» и того человека, которому удалось воплотить в жизнь требования этого документа, в большей степени вне Чехословакии, чем в ней самой, — уроженца Праги, драматурга и диссидента Вацлава Гавела (род. 1936). Именно он стал президентом в очередной раз возродившейся чешской нации благодаря «бархатной революции» ноября—декабря 1989 года, — сначала Гавел получил народное признание, а затем был официально избран. «Гавел на Град!» («Гавела взамок!»): впервые с 1948 года в замке, важнейшей оси любого панорамного вида Праги, оказался президент, поистине воплощающий народную волю.