Все о Праге.

Весной, летом и в начале осени, да и в первые две недели ноября в Праге было тихо, а в это время в Восточной Европе коммунистические правительства падали одно за другим, демонстрируя, как тогда говорили, «эффект домино». В Польше и Венгрии под давлением оппозиции коммунистическому режиму пришлось отступить, 9 ноября «рухнула» берлинская стена, и даже в Болгарии дело шло к демократическим выборам, а в Праге по-прежнему ничего не происходило. В конце концов лидеры неофициального студенческого движения назначили демонстрацию на 17 ноября, пятидесятую годовщину с того дня, когда в 1939 году фашисты казнили девятерых студентов. «Комплекс мученичества» не только повлиял на дату проведения демонстрации, но и определил место ее сбора и намеченный пункт прибытия. Собираясь пройти маршем на Вацлавскую площадь, где в октябре 1939 года был убит Ян Оплетал, студенты собрались у «национального святилища» в Вышеграде. Здесь импровизированные лидеры демонстрантов обратились к собравшимся с могилы Карела Гинека Махи, «основателя чешской поэзии», считающегося «мучеником своего народа» с того самого времени, как его останки были возвращены в Прагу в 1939 году: «бархатная революция» с начала до конца была событием литературным, интеллектуальным и театральным. Затем студенты прошли вдоль Влтавы, и по пути к ним присоединялись сочувствующие, так что собралось около 50 000 человек. Дойдя до Национального театра, толпа свернула на Народную улицу, направляясь на Вацлавскую площадь, будто стремясь охватить как можно больше национальных памятников и исторических мест.

На Народной улице, на полпути к Вацлавской площади, демонстрантов встретили отряды по поддержанию общественного порядка — их легко было узнать по белым шлемам, — в подкрепление которым вышли и «красные береты», парашютно-десантный полк. Убежденные сторонники принципа ненасилия, демонстранты начали скандировать: «Пустые руки!», обозначая тем самым свои мирные намерения, и сели прямо на мостовую, а некоторые из них стали дарить полицейским цветы по обычаю 1960-х. Внезапно полиция перешла в атаку, и демонстрация закончилась тем, что затем стали называть резней. Большое число демонстрантов получило ранения, но жертв не было, правда, пошли слухи, что от рук полиции погиб студент, некий Мартин Смид. Теперь считается, что смерть Мартина Смида была выдумана провокаторами, предположительно для того, чтобы вызвать агрессивную реакцию демонстрантов, что дало бы полиции явное право подавить выступление.

Вацлавская площадь, таким образом, символизирует не просто национальный протест, а протест, выражаемый теми самыми людьми — студентами, писателями, интеллектуалами, — которые воплощают качества, наиболее ценимые чехами: критический ум, творческий подход, просвещенность. Сила Вацлава и Гуса не в том, что они приняли страдания, — для чехов они прежде всего ученые, сохранившие верность истине как в интеллектуальном, так и в нравственном плане, во имя чего им и пришлось стать мучениками в руках насквозь лживых и невежественных врагов. Таким образом, когда другой студент — а изучал он философию — через тридцать лет после гибели Яна Оплетала и описываемых событий выбрал Вацлавскую площадь в качестве места своей мученической смерти, то в этом было обостренное чувствование символической географии Праги. 16 января 1969 года Ян Палах, двадцати одного года от роду — он, как полагают, отлично помнил, что случилось с гуситами и видел в них пример для подражания, — облил себя бензином, зажег спичку и заживо превратился в погребальный костер перед фонтаном возле Национального музея. Спустя три дня после его гибели состоялось безмолвное траурное шествие,на которое пришли сотни тысяч человек, — по словам Иозефа Шкворецкого, в этом чувствовалось «зловещее, мрачное воодушевление», — бесконечно долго двигавшееся по улицам Праги, следуя традиции других пражских похорон: Гавличека (1856), Ирасека (1930), Карела Чапека (1938), Оплетала (1939), перезахоронения останков Карела Гинека Махи (также в 1939 году), но при этом все сопровождалось гораздо более сильными чувствами, поскольку Палах по собственной воле выбрал мученичество, как наиболее действенный поступок. Заявленные им требования были в некотором смысле непропорциональным образом мягкими (он ратовал за свободу прессы и за запрет распространения просоветской газеты «Zpravy»), но при этом все понимали, что его поступок был направлен против советской оккупации как таковой. В своем прощальном письме Палах писал: «зажгутся и другие факелы», — это позволяло предположить, что он участвовал в неком тайном движении, члены которого были намерены время от времени совершать самосожжение; а 25 февраля 1969 года, как раз в день двадцать первой годовщины захвата власти коммунистами, поджег себя и умер на том же месте, что и алах, еще один студент, Ян Зайиц.

Как легко можно было предугадать, место, где добровольно приняли мученическую смерть два студента, векоре стало неофициальным народным святилищем. В течение всех лет коммунистического господства полиция прилагала все усилия, чтобы помешать возложению цветов в день памяти, но чаще всего это все равно происходило. Гавел свой последний срок в тюрьме (январь—май 1989 года) провел как раз в связи с возложением цветов на этом месте в день очередной годовщины.

Несмотря на то что основной репертуар Национального театра составляли чешские национальные оперы, он вовсе не окостенел и не обрел характера той официальности, которую можно было бы ожидать в театре с таким названием. Большая часть ведущих режиссеров Чехии последнего столетия провела большую или хотя бы некоторую часть своей творческой деятельности в Национальном, и, поскольку, как мы увидим, чешский театр является театром не столько драматургов, сколько режиссеров, их имена стоит отметить, так как в (бывшей) Чехословакии значимых режиссеров окажется больше, чем в Великобритании или во Франции: это Ярослав Квапил (1868-1950), Карел Гинек Гилар (1885-1935), Индржих Гонзль (1894-1953), Альфред Радок (1914-1976) и Оттомар Крейча (род. 1921). С другой стороны, Кеннет Тинан, в 1967 году написавший в «Нью-Иоркер» статью, в которой утверждал, что «Прага вполне может претендовать на звание театральной столицы Европы», имел в виду не столько Национальный театр, сколько значительное число «небольших», «подпольных» или «периферийных» театров, существующих с ним в творческом осмосе. Хотя Национальный театр и стал центром пражской театральной жизни, то творческая энергия приходила, как правило, более с периферии, чем из центра. В такой книге, как эта, есть возможность рассказать лишь о нескольких «альтернативных» театрах Праги — при этом следует помнить, что в провинциальных городах, в особенности в Брно, также существует самостоятельная театральная традиция, — но у них много общего, как можно видеть из приводимого далее описания важнейших театральных коллективов, деятелей и залов.

Возможно, личность первого похороненного, то есть Ганки, не предвещала кладбищу блестящего будущего, но в следующие десятилетия оно стало разрастаться, и сейчас оно не может не оставить глубокого впечатления; это будто пражский вариант парижского Пантеона с той только разницей, что находится он под открытым небом, и здесь хоронят лишь творческих людей, интеллектуалов и ученых, а простым политикам сюда явно закрыт путь. Если Вацлав Гавел когда-либо будет похоронен в Вышеграде, то эта честь будет оказана исключительно Гавелу-драматургу, а никак не президенту республики. Здесь похоронены почти все великие деятели искусств Богемии и некоторые — Моравии: композиторы (Сметана, Дворжак, Фибих)», певица Эма Дестинова, скульпторы и живописцы (Мысль-бек и Шалоун, создатели соответственно памятников Вацлаву и Яну Гусу, а также Альфонс Муха и Богумил Кафка), архитекторы (Иозеф Гочар) и писатели (Божена Немцова, Ян Неруда, Карел Чапек). Некоторые погребены в отдельных могилах, захоронения же других чешских писателей, живописцев, музыкантов и скульпторов (более пятидесяти человек) находятся в огромном мавзолее Славин, возведенном в 1893 году.

Наиболее значимой, хотя внешне не столь внушительной, является могила Карела Гинека Махи (1810—1836),

О котором мы уже рассказывали как об авторе поэмы «Май» (1836); Маха традиционно считается основателем современной чешской поэзии (примерно так же Немцову основательницей чешского романа, а Сметану — основателем национальной музыки). Как и всякая молодая страна, Чехословакия с одержимостью стремилась найти свои корни, основы и возвеличить начинания. Маха умер и был похоронен в Литомеричах, в Западной Богемии, но в 1939 году, когда этот регион был захвачен рейхом, прах поэта перенесли в Прагу, родной город Махи, и перезахоронили в Вышеграде. По улицам города прошла многолюдная похоронная процессия. Для Праги это событие стало почти тем же, что и возвращение останков Виктора Гюго в 1840 году для Парижа, но чехи на этих похоронах не только испытывали национальную гордость, но и пребывали в общенародном трауре. В Вышеграде, как нигде, видно, что центральное место в чешском национальном самосознании занимают прежде всего искусство и творческие люди: именно создающие вымышленный мир художники, а не политики, оперирующие голыми фактами, являются подлинными «будителями», способными пробудить спящую красавицу — народ. И о многом говорит то, что на могиле Карела Гинека Махи началась та самая студенческая демонстрация, которая ускорила падение коммунистического режима в ноябре 1989 года.

Глядя из Старого или Нового Города на Градчаны, могли ли чешские националисты XIX века не видеть в этом обветшавшем, недостроенном и не используемом по назначению комплексе точное отражение жалкого состояния их страны, лишенной государственности, и их самих, вечных неграждан? Именно это чувствовал и Карел Гинек Маха (1810—1836), которого часто называют чешским Байроном, созерцая «беззвучно спящих» в соборе, абсурдным образом лишенном верха:

У ног каждого спящего монарха распростерт высеченный из камня лев Как будто, истратив все свои силы и гнев, он притих здесь и обратился камнем. Тень Минувшей славы и Демон Полуночного Страха Нависли над обесчещенным прахом моих отцов и поселились там, И внезапно Лихорадка обессилила их самого несчастного сына. Губы его искривились от ужаса, и силы покинули его члены.

Тяжесть былой и будущей славы нации лишает мужества ее «несчастного сына». Он, как и собор, сформировался лишь наполовину, незавершен и пребывает в некоем пространстве между раем и адом, и отчасти он ребенок, не вступивший в период созревания, а отчасти — живой труп.

Меланхолия свойственна чехам от природы, считает Богуш, герой одного из ранних рассказов родившегося в Праге (и, конечно же, немецкоязычного) Райнера Мария Рильке (1875-1926): «Едва научившись ходить, они видят у дверей своего дома мрачную фигуру Яна Непомука, держащего в руках распятого Христа». На что Резек, националистический герой другого рассказа, «Брат и сестра» (1899), отвечает:

Наш народ все еще пребывает в младенчестве. Я часто говорю себе, что наша ненависть к немцам объясняется не политическими причинами, а скорее, как бы это сказать… человеческой натурой. Наше негодование вызывает не тот факт, что нам приходится делить свою родину с немцами, но то, что мы растем «под каблуком» у нации зрелой, — это-то и делает нас меланхоличными.

Собор, как говорит Богуш, является «знаком», стойким и вместе с тем незавершенным: это аллегория чешской сущности, в ее блеске и нищете. Таким образом, неудивительно, что многие чешские националисты рассматривали завершение собора как обязательную предпосылку к достижению не просто становления нации, но появления нации полноценной и зрелой. Создание Общества по завершению строительства собора Святого Вита в 1859 году часто считается событием, в анналах воссоздания чешской нации уступающим по значению лишь торжественному открытию Национального театра. Редко случается, что архитектурный проект осуществляется в таком согласии с проектом политическим.