Все о Праге.

Контрабандная перевозка наркотиков, сигарет, людей и оружия (традиционно экспортируемого Чехией) считается основной сферой деятельности преступных групп, и распространена она настолько, что в помощь чешскому министерству внутренних дел были недавно направлены два британских специалиста по организованной преступности. В самой Праге процветает организованная проституция, в которой задействованы женщины всех национальностей («Я заметил, что переселение народов началось с борделей», — говорит рассказчик в романе Топола «Сестра»), действующая как в бесчисленных секс-клубах города, открыто рекламируемых в прессе, так и на улицах — вокруг старого гуситского костела Св. Мартина-в-стене и на примыкающих к нему улицах Перлова и На Перштыне. Утверждают, что в городе также имеются группировки педофилов, а одним из первых последствий отмены цензуры в ноябре 1989 года стала лавина порнографии. Все это, и проституция в особенности, существовало и при старом режиме, но теперь, как и все остальное, эти явления стали более гласными, кричащими, заметными.

Все эти неприглядные стороны пражской жизни живо и утрированно отражены в романе Яхима Топола «Сестра», о котором мы уже несколько раз упоминали. Отец Топола, родившегося в 1962 году, — известный драматург Иозеф Топол (род. 1935), так что Яхим и по рождению, и по воспитанию в огромной степени принадлежит к той интеллектуальной элите, чьи надежды, мечты, неудачи и страдания, как любовные, так и политические, были, как иногда может показаться, единственной темой чешской литературы в период с начала 1960-х и до падения коммунистического режима. Топол-младший вполне мог бы пойти по проторенной тропе той же литературной традиции, но предпочел порвать с ней и найти для себя другие темы, места действия и языковые формы. Действие опубликованного в 1994 году романа «Сестра» происходит в «дурной Праге-5», иными словами, в Смихове, на рабочей окраине, в «годы 1, 2, 3 (1990—1992), когда мы выползли из Сточной канавы (из сорока лет коммунистического правления ), медленно и осторожно, чтобы нас тут же не прикончил свежий воздух».

К тесно взаимосвязанным традициям фольклорной и классической музыки следует добавить и пражский джаз, — с 1920 года Прага была одним из джазовых центров континентальной Европы, несмотря на то что джаз был не по вкусу сначала фашистским оккупантам, а затем, после 1948 года, коммунистическому режиму, стремившимся насадить в противовес свободному дыханию труб и саксофонов инструменты традиционные, вроде цимбал. Как нетрудно догадаться, ни одна из диктатур не преуспела в борьбе с джазом, и, как мы увидим, в течение всех четырех десятилетий коммунистического правления джазовая среда оставалась столь же значимым средоточием оппозиции, как и театральная, тем более что во многом они просто пересекались и совпадали. Начиная с 1960-х годов рок-музьжа, слушать которую, как и джаз, приходилось тайно, по «Голосу Америки» или другим западным станциям, также стала силой, сплотившей уже молодое поколение; ей тоже, как мы вскоре увидим, предстояло сыграть весьма важную роль в окончательной победе над режимом, одержанной в 1989 году.

Музыка и сопротивление

Чешская музыка со времен своего зарождения была гласом народным, и продолжателями ее традиций стали, совершенно по-разному, исполнитель фолк-музыки (не народной, а именно фолк, как в случае Боба Дилана) Карел Крыл (1944—1994), который в 1968 году, а затем снова, в 1980-е, стал настоящим «голосом Чехословакии», и «The Plastic People of the Uinverse». пражская, несколько более интеллектуальная версия «The Pogues». Если Англию XIX века было принято считать «страной без музыки», то в Богемии и Моравии с 1850-х годов музыка сочинялась в изобилии. Более того, музыкальное творчество иногда подменяло собой политическую деятельность — часто отмечается, что Чехословакия оказала недостаточное сопротивление фашизму, при этом в период с 1939 по 1945 год в стране было создано и исполнено не менее двадцати новых опер, тридцати новых кантат и тридцати новых симфоний, — однако при благоприятных обстоятельствах музыка также могла пробуждать и вести за собой движение сопротивления. Тот, кто сказал, что события конца ноября 1989 года были не революцией, а уличным концертом, затянувшимся на неделю, вовсе не критиковал произошедшее, а воздавал должное чешской музыкальной традиции.

Мотив языка заставляет нас вспомнить о чудесным образом сохранившемся языке святого Яна Непомуцкого, а также о вырезанном языке несчастного Иоганнеса (Яна) Ессенского, — от которого, между прочим, по утверждению отца Милены Есенской, пошел их род; Кафка часто упрекал Милену за то, что она предпочитает немецкий родному чешскому.

Возможно, немаловажно и то, что именно версия легенды с пергаментом была в какой-то момент, в XVIII или XIX веке, связана с именем рабби Лёва. Как гласит легенда, рабби всегда вынимал пергамент из-под языка Иозефа (или Иосселя) вечером в пятницу, чтобы в день субботний голем мог «отдыхать». Однажды в пятницу рабби забыл сделать это, и Иозеф начал неистовствовать в гетто, разнося все на своем пути, пока рабби не загнал его в тупик и не ухитрился вынуть шем из-под языка бушующего создания. Наконец рабби Лёв навсегда «деактивировал» Иозефа и отправил его обездвиженное тело на чердак Староновой синагоги, где тот, по легенде, спит, ожидая нового оживления. (Заметна явная параллель с легендой о Вацлаве, спящем под горой Бланик и готовом вскоре пробудиться, чтобы избавить город от австрийских, немецких или советских оккупантов).

Затем легенда приобрела «франкенштейновский» уклон: голем обращается против своего создателя и либо убивает его по «собственной воле», либо придавливает своим весом, когда маг не вовремя стирает алеф или убирает шем. Короче говоря, голем является ожившей статуей, вылепленным из земли и глины подобием марионеток, автоматов, кукол или роботов, которые играют такую важную роль в коллективных представлениях пражских жителей; голем — это еврейский вариант увеличенного до огромного размера гомункула, являющегося частью алхимической теории и практики. И нельзя считать простым совпадением, что именно в Праге миф о големе продолжает жить, хотя его, несомненно, и опошлила туристическая индустрия.

Замок и собор, заметные из любой точки города, а по ночам выразительно подсвеченные, преследуют воображение пражан не в последнюю очередь и из-за двойственности скрытых в них смыслов. С одной стороны, они отражают силу, славное прошлое Богемии и огромные возможности, открывающиеся перед ней в будущем, а также освобождение, не только политическое, от внешнего или внутреннего притеснения, но и духовно-психологическое — из лабиринта города, раскинувшегося внизу. С другой стороны, они же символизируют бессилие, тьму и пустоту на протяжении длительных этапов истории (1620—1918, 1939-1945, 1948-1989), а также любопытную связь, наблюдающуюся в течение всей чешской истории, между материальной несвободой и художественным творчеством. Так, например, на северо-восточном конце замка стоит башня Далиборка, названная так в честь самого первого и самого знаменитого из узников, еще одного чешского мученика, ставшего символом, — молодого герцога Далибора, заточенного в башню в 1496 году и казненного два года спустя. Легенда гласит, что в тюрьме Далибор научился играть на скрипке, и к башне приходили толпы людей, которые хотели слушать эту восхитительную музыку. Это характерное триединство тем — внешние ограничения, внутренняя свобода и насильственная смерть — легло в основу первой чешской националистической оперы «Далибора» (1868) Сметаны.

Другая башня, Прашна Веж (Пороховая Башня), служила лабораторией для приглашенных Рудольфом II из разных стран алхимиков и оккультистов, в числе которых были англичанине Джон Ди (1527—1608) и отъявленный фальсификатор Эдвард Келли (1555—1595), за свои злодеяния оказавшийся в тюрьме и подвергнувшийся пыткам. Распространено ошибочное мнение, что алхимики жили, будто крохотные подобия бога Вулкана, в маленьких домишках на Златой уличке (некогда называвшейся по-немецки Alchimistengasschen — Переулок алхимиков), о которой часто бывавший здесь сюрреалист Витезслав Незвал (1900-1958) писал:

В Золотой улочке, в Градчанах Время, кажется, почти встало, Если хочешь прожить пятьсот лет,

В часовне имеется вход в расположенный выше коронационный зал, где хранятся королевские регалии Богемии (с момента их возвращения из Вены в 1868 году); дверь в зал закрывается на семь разных замков — снова библейская тема, — за них отвечают семь человек, начиная с самого президента республики. С 1900 года регалии были открыты для публики всего восемь раз (в последний раз это произошло в 1993 году, после «бархатного развода» Чешской республики со Словакией); как гласит живучая легенда, смерть ожидает всякого, кто, подобно райхс-протектору Рейнхарду Гейдриху в 1942 году (вскоре убитому) попытается самовольно попасть туда.

После битвы у Белой Горы победившие австро-католики «восстановились в правах владения» собором; при этом они, как и позднее в случае с Карловым мостом, стремились не столько подавить культ Вацлава, сколько подчистить его в соответствии с целями Контрреформации. С другой стороны, едва ли можно было ожидать, что они никак не увековечат свою победу, — и они сделали это, разместив вокруг алтаря несколько прекрасных резных панелей, изображающих различные этапы их триумфа. Из-за громоздкого серебряного сооружения, в котором хранятся останки, как принято считать, Непомука, большей части резных изображений сейчас не видно; на той панели, которую можно разглядеть лучше всего, изображены армии протестантов, отступающие после битвы у Белой Горы под предводительством своего ненадежного Зимнего короля, Фридриха Пфальцского (Палатинат), идущие из Мала Страна через Карлов мост в Старый Город, а оттуда в изгнание. Надпись на этой резной картине, установленной в 1630 году, гласит: «Irruit super eos formido et pavor» («Напал на них страх и ужас» (Исх 15:16); при этом вместо будущего времени употреблено прошедшее, как будто пророчество уже сбылось), будто вся протестантская Богемия в ужасе бросилась на другой берег Влтавы.