Все о Праге.

На следующий день (воскресенье, 19 ноября) на другом собрании, в Драматическом клубе, где присутствовали многие из подписавших «Хартию-77», а также представители других диссидентских групп, была учреждена «зонтичная организация», названная Гражданским форумом, а председателем ее стал Вацлав Гавел. Именно в этот момент, спустя более века после открытия Национального

театра, пражские театральные круги стали по-настоящему играть важнейшую для нации роль, которую они до этого так часто себе приписывали.

Начиная с этого момента события приобрели необратимый характер. Во вторник 21 ноября Гавел обратился к огромной толпе на Вацлавской площади с балкона издательства «Мелантрих», — такое интеллектуально-литературное место вполне подходило для воссоединения писателя и народа. В среду 22 ноября театр «Латерна магика», по инициативе его главного режиссера, выдающегося мастера сценографии Иосефа Свободы (см. главу 5), стал штабом Гражданского форума, а на другом собрании в тот же вечер, у статуи святого Вацлава, актер и режиссер Мирослав Махачек заявил о том, что Национальный театр встает на сторону дела диссидентов. Певцы — ветераны 1968 года, такие как Марта Кубишова, бесплатно давали открытые концерты, как и новые менестрели с электрогитарами — голос бунтующей молодежи: «PIastic People», «Elektra», «Extempore», «Stehlik».

Переименовать Конский рынок предложил известный радикальный журналист Карел Гавличек, с которым мы уже знакомы по движению за строительство Национального театра и которого справедливо называют «первым чешским интеллектуалом в современном смысле слова», поскольку его литературная и политическая деятельность были неразрывно связаны. Гавличек также заложил основы другой чешской традиции, на этот раз грустной: за свои убеждения и сочинения ему пришлось пережить тюремное заключение и ссылку, что стало одной из причин его безвременной кончины в 1856 году. Можно считать, что история площади сложилась самым последовательным образом: один ученый и мученик предложил переименовать Конский рынок в честь другого ученого-мученика, жившего примерно за девять веков до того, а через полвека после смерти Гавличека Вацлавская площадь стала играть такую же центральную роль в чешском национальном сознании, как и убиенный князь, именем которого она названа.

Вацлавская площадь, весьма широкая и больше напоминающая бульвар — в настоящее время здесь практически отсутствует движение транспорта — создавалась почти с нуля в период с 1880 по 1920 год. Архитектура площади — исключительно чешская, здесь не увидишь ни единого образца барокко среди многочисленных многоэтажных зданий в духе сецессион-стиля, модерна и функционализма. Кроме гостиниц «Европа» и «Меран», о которых мы рассказывали в главе 5, наиболее заслуживают внимания такие здания, как Петерков дом, № 12 (архитектор Ян Котера, 1899), дворец Коруна, что на углу Вац-лавской площади и На Пржикопе (Антонин Пфайффер, 1911), и обувной магазин Бата, дом № 6 (Людвик Кисе-ла, 1927—1929), — это примеры раннего проявления соответственно сецессион-стиля, модерна и функционализма. На всей площади, а также вдоль многочисленных отходящих от нее проулков, мы видим здания, являющие собой памятники чешской деловой хватке, чешскому чувству стиля, а также, не в последнюю очередь, чешской любви к удовольствиям и развлечениям.

Гавел выступил при создании этого альбома в качестве литературного консультанта; группа исполнила девять песен, в той или иной степени посвященных забою животных, — эта тема была близка лидер-вокалисту группы, Милану Главсе, который некоторое время работал на бойне. «Prasinec» («свинарник») «воспевает» убой свиньи и разделку и переработку ее мяса, а «Капагек» («Канарейка»), написанная покойным Петром Ламплом (ум. 1978), основателем продолжавшего дело дадаистов «Ордена Крестоносцев во имя чистого юмора без подшучивания», проводит аналогию между распятием Христа и убийством канарейки. Наиболее наглядна песня «Bleskem do hlavy» («Молнией по голове»), автором которой был кларнетист группы Петр Плацак; в ней все существование сравнивается с одной огромной скотобойней, в которую сбившиеся в кучу животные, не овцы, но все же скотина, идут, чтобы встретить смерть от безликого механизма:

Какого возьмем? Этого большого! Молчи, ленивое животное! Гром в голове.

Мир перевернут,

Что-то струится,

Ленивый бык,

Молнией по голове.

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

Съедим быстро,

Без разговоров,

Даже не нравится.

Что дальше?

Стой там,

Глупое животное!

Молнией но голове,

Молнией по голове!

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

В целом альбом представляет собой непристойные, грязные вариации на классическую для Богемии тему смерти как жертвоприношения, преподносимые монотонно, как погребальная песнь; в них неожиданно сочетаемые инструменты создают злобный алхимический сплав гранжа и народной музыки. По словам Гавела, эта музыка «выводит из равновесия и обладает большой силой», но, с его точки зрения, не несет в себе нигилизма: «Я чувствую что-то глубоко освобождающее, очищающее, возвышающее, немного даже спасительное в том, что о боли жизни кричат именно таким образом; мне кажется, что если люди могут так играть и петь, то не все еще потеряно».

В XIX веке несколько немецких (или немецкоязычных) писателей использовали сюжет о Далиборе, превратив его в романтический миф об искуплении музыкой, — в этой форме он отлично подходил для националистического репертуара. Либретто к опере Сметаны создал Иозеф Вен-циг (1807—1876); потребовалось участие и еще одного человека, который перевел немецкий текст на чешский язык, — такая парадоксальная ситуация, как мы знаем, была типична для чешского национального становления. К известной легенде Венциг добавил важные новые элементы: некоторые из них заимствованные, некоторые — придуманные им самим, как, например, личность Здене-ка, закадычного друга Далибора и виртуозного скрипача, убитого жестоким бургграфом, — так что Далибор убил бургграфа, мстя за друга. Опера Сметаны начинается — а могло ли быть иначе в этом произведении, таившем в себе зачатки будущего чешского искусства, — как раз с суда, на котором Далибор сознается в убийстве. Милада, сестра бургграфа, обвинявшая убийцу брата, успевает влюбиться в Далибора, очарованная его благородным поведением и поразительно привлекательной наружностью, и умоляет короля о помиловании. Когда Далибора заточают в тюрьму (смертный приговор оглашают позже), она клянется освободить его. Далее явно ощущаются отголоски «Фиде-лио»: Милада хитростью пробирается в тюрьму и приносит Далибору инструменты для побега, спрятанные в скрипке. Далибору снится Зденек, который появляется на сцене, играя на скрипке, и после этого Далибор чудом начинает и сам играть на скрипке (сначала — «Фиделио», теперь — «Волшебная флейта»).

Но, как и должно было случиться в чешской опере середины XIX века, тюрьма (преисподняя), в которой заточен Далибор, так и остается закрытой. Милада-Фиде-лио снова приходит в тюрьму, но ей не удается спасти своего богемского Флорестана. Они умирают в объятиях друг друга, при этом Милада думает о Далиборе, а сам он — больше о Зденеке — в современных постановках оперы весьма неуклюже подчеркивается этот предполагаемый гомоэротический подтекст, — и пошатнувшаяся было власть короля-чужеземца Владислава и его чешского приспешника Будивоя оказывается в этой истории сильнее.

«Далибор», как ни одно другое произведение, может служить повестью о слабых сторонах чешского национализма конца 1860-х, вот почему, а не столько из-за якобы «вагнеровского» характера оперы, оценили ее по достоинству лишь много лет спустя. Символический смысл очевиден: что бы ни произошло со Зденеком, Далибором и Ми-ладой, но скрипичная музыка, это алхимическое единство всего чешского, проникнет сквозь любые тюремные стены и в конце концов одержит победу.

После торжественного открытия официальные лица отправились в Новоместский театр на премьеру оперы Сметаны «Далибор», завершенную в декабре 1867 года, которую композитор предложил комитету по строительству Национального театра для представления в честь открытия. Мы уже упоминали историю о Далиборе, рассказывая о Градчанах (см. главу 1), но здесь мы возвращаемся к этому сюжету, поскольку для большого числа произведений чешского театра и музыки опера Сметаны стала моделью, образцом как в отношении содержания, так и в отношении выразительных средств. По легенде, Далибор (мы об этом уже рассказывали) был приговорен к тюремному заключению, а затем — к смерти за то, что убил тирана-дворянина (обычно считается, что это был бургграф Плошковице), защищая права притесняемых этим дворянином крестьян; тот факт, что вынесший приговор король был «чужеземцем» (уроженец Польши Владислав II), стал как раз тем зерном, которое требовалось на мельнице, моловшей мифы по воле чешских националистов XIX века. Далее легенда сообщает нам, что Далибор, заточенный в той самой башне в Градчанах, которая после его смерти получила имя этого узника, научился играть на скрипке, и так красиво, что у башни собирались толпы людей, слушавших доносящиеся оттуда изысканные мелодии. Тирания, бунт, тюремное заключение, музыка: разве мог какой-либо чешский композитор устоять перед таким сочетанием тем? Действительность была более прозаичной и вместе с тем более ужасной. В 1496 году Далибор возглавил восстание в поддержку прав крестьян на пивоварение (Сметана, кстати, был сыном пивовара), в потасовке убил бургграфа (или другого дворянина) и сознался в этом преступлении только под пытками. Орудие пыток, нечто вроде дыбы, называлось skripek (от чешского слова «скрести», «обдирать») — так же, как и крестьянский струнный аргумент. Иными словами, Далибора растянули на «скрипке» как струну, и тогда ему пришлось «запеть». «Господин Нужда научил Далибора играть на скрипке», — поговаривали тогда; отсюда по прошествии какого-то времени и возникла легенда о том, что Далибор в тюрьме научился играть на скрипке, а доносившаяся из башни «музыка» была не воплями истязаемого, а вольной песней национального мученика.