Все о Праге.

В движении было задействовано столько представителей творческой интеллигенции, что возникли опасения насчет того, что некогда убежденно «красные» районы Жиж-ков, Нусле и Смихов не встанут на сторону диссидентов; в срочном порядке на такие предприятия, как «Татра-Смихов», «Колбен-Данек» и «Прагатион» были отправлены «миссионеры» — студенты и актеры, которые должны были убедить рабочих поддержать начатое театрами дело. Вечером в пятницу 24 ноября, через неделю после той исторической студенческой демонстрации, Гавел снова обратился к огромной толпе на Вацлавской площади, — на этот раз вместе с ним был и Александр Дубчек. Новая и старая оппозиция объединили свои силы, — и этого было достаточно, чтобы убедить первого секретаря Милоша Якеша подать в отставку в тот же вечер, уступив свой пост бывшему начальнику вокзала, Карелу Урбанеку, человеку, неспособному связать двух слов ни на чешском, ни на словацком, что вызвало возмущение «толпы», людей образованных. («Бархатная революция» была (или казалась), помимо прочего, триумфом умных и образованных над глупцами.)

В выходные в парке Летна, откуда когда-то смотрела на город огромная статуя Сталина, прошли массовые демонстрации с участием 750 000 человек. Премьер-министра Ладислава Адамца зашикали и прогнали с трибуны, когда он предложил включить в состав своего кабинета не-коммунистов; а в понедельник 27 ноября прошла двухчасовая забастовка, пришедшаяся на время обеденного перерыва — в этом опять чувствуется влияние «Партии умеренного прогресса в рамках закона», — в которой приняло участие около 57 процентов населения; эта невысокая цифра говорит о том, что жители Праги, как и всегда, вели себя осмотрительно. Тем не менее для парламента этого оказалось достаточно, и 29 ноября было заявлено об отмене «ведущей роли» коммунистической партии, тем самым марксизм-ленинизм перестал быть официальной государственной идеологией и открылись пути для политической демократии. Отчаянные попытки Адамца и его окружения сохранить хотя бы некоторый политический вес были решительно отвергнуты Гражданским форумом и его сторонниками, и 10 декабря новый премьер-министр (который также был коммунистом), Марианом Калфа, объявил о создании «Правительства национального согласия».

Если даже не учитывать мучеников-музыкантов Терезина и остальных жертв фашизма и коммунизма (а это Иозеф Чапек, Завиш Каландра, Ян Зайиц, а также другие, о которых мы расскажем далее), но добавить к этим «официально признанным» национальным мученикам список «неофициальный» — который, возможно, и не покажется несоразмерно большим — представителей творческой интеллигенции Чехии, которые покончили с собой (композитор Ян Якуб Рыба, архитектор Бедржих Фойерштайн, поэт Константин Библ, скульптор Отакар Швец и многие другие), безвременно скончались или погибли от несчастного случая (Богумил Кубишта, Иржи Волкер, Отто Гутфройнд), а также тех, чью смерть несомненно приблизил политический гнет (Франтишек Халас, Карел Тайге), то станет очевидно, что так называемый чешский «комплекс мученичества» имеет под собой эмпирическую основу, а не является вымыслом, нарисованным национальным (или националистическим) воображением. Но, зададим мы этот вопрос снова, связан ли как-то «комплекс мученичества» с не менее широко распространенным «комплексом марионетки»? Соединяются ли каким-то образом веревки, на которых были повешены Фучик, Горакова, Каландра и другие, с веревочками, за которые дергает кукловод, и есть ли что-то общее между многочисленными притеснениями, которые терпел чешский народ за свою историю, и стилизованной жестокостью, резкими движениями послушных кукловоду марионеток из десятков тысяч кукольных представлений, любительских и профессиональных, исполняемых в узком кругу или для широкой публики? Не является ли марионетка светской и миниатюрной версией мученика, а само кукольное представление — гротескным отражением трех с половиной веков иностранного господства?

Среди подписавших «Хартию» были представители самых различных сфер, при этом, как и следовало ожидать, тон задавали интеллигенция и преданные своей вере прихожане церквей. Представляя собой «неполитическую политику» (Ладислав Хейданек), «Хартия-77» превратилась, по словам одного из подписавших документ, Вацлава Бенды, в «параллельный полис», параобщество со свободной структурой, чья функция в некотором смысле состояла в том, чтобы стать заложниками остального общества. «Хартия-77», как сказал еще один из подписавших, Вилем Пречан, составляла «маленький остров гражданской активности в море, где подавляющее большинство уже приспособилось к ситуации». Подписав «Хартию», участники добровольно покидали «серую зону», в которой по-прежнему обитали большинство чехов, не поддерживавших и не оспаривавших (если не считать швейковских маневров) систему, которую они считали одновременно и отвратительной, и неизбежной. Рискнув выбраться из «серой зоны», подписанты оказывались в значительно более опасном черно-белом мире, но многие находили его бодрящим, и обитать там было удивительно легко. «Они помогли мне тем, что вели себя так глупо, — сказал бывший учитель, участник «Хартии», Ян Урбан, о своих бывших работодателях. — Из-за них все стало так просто. Их поведение заставило меня взорваться, и взрывом меня перенесло на другую сторону баррикады. Когда теряешь работу, то неожиданно оказывается, что все становится намного легче».

Участники «Хартии», по сути, предлагали себя в жертву ради своих сограждан, которые, как обычно, вели себя крайне осторожно. Некоторым из представителей движения действительно пришлось поплатиться жизнью; так, один рабочий, участник «Хартии», покончил с собой, когда оказываемое на него давление стало невыносимым, а смерть философа Яна Паточки, как мы уже знаем, была явно связана с мучительным допросом, которому подвергла его полиция в марте 1977 года. В «Хартии-77» были представлены достаточно известные люди, в первую очередь Гавел, а также певица Марта Кубишова и Иван Ироус из «The Plastic People» — и режим старался внушить народу, что эти люди — привилегированные личности, просто стремящиеся прославиться. Собственно говоря, за границей участники «Хартии» получали большую поддержку, чем на родине, — чехи, всю жизнь обитавшие в «серой зоне», с негодованием воспринимали духовное благородство тех, в ком видели людей значительно более достойных, чем они сами.

Если до 1914 года немецкое и еврейское население были почти неотличимы, то в течение Первой мировой войны две общины начали отдаляться друг от друга, хотя до 1939 года они еще не достигли ясного и абсолютного разделения. Одной из причин происходившего размежевания было распространение сионистских идей среди еврейской интеллигенции, особенно среди тех членов еврейского студенческого объединения «Бар Кохба», кто побывали на знаменитых «Трех лекциях по иудаизму» Мартина Бубера в 1909-1910 годах и которые впервые, в его энергичном преподнесении, услышали о чем-то таком, что представляло собой альтернативу их инстинктивному стремлению к ассимиляции. Их было не так много — Макс Брод говорил, что «если упадет потолок одного кафе (кафе «Ги-рингер»), то это и станет концом всего пражского сионизма», — но влияние их после 1918 года росло и все больше перевешивало традиционный для еврейской элиты Праги германоцентризм. Хорошо известно, какое впечатление произвел на Кафку бродячий театр Исаака Лёви, показывавший представления на идише; сам писатель, которого антисемитские бунты 1920-х годов затронули непосредственно, к концу жизни был поглощен вопросами иудаизма и собственного еврейства — и это можно рассматривать как одно из проявлении растущего этнического и религиозного самосознания среди пражских евреев.

Еще одним значимым фактором стал наплыв в Прагу евреев из Восточной Европы, связанный с началом войны в 1914 году. Среди них были в основном беженцы из Польской Галиции, говорившие на идише; их внешность и манера одеваться были типично «еврейскими», нехарактерными для старой пражской еврейской общины; кроме того, для вновь прибывших религия определенно не была чем-то незаметным для окружающих и отправляемым в узком кругу; многие также не скрывали своего страстного сионизма. Появление в Европе фашистских течений, в том числе, хотя и в небольших масштабах, и в Чехословакии, также привело к этнической и религиозной дифференциации в рамках немецкоговорящего сообщества. Доморощенная фашистская партия генерала Радолы Гайды «Vlajka» («Флаг»), незначительная по численности, приложила все усилия, чтобы пробудить к жизни ветхое пугало — призрак еврейских ритуальных убийств.

Тем не менее остается впечатление, что по сравнению с Польшей, Венгрией или Румынией (не говоря уже о Германии, Австрии и даже Франции) в период между двумя мировыми войнами Чехословакия, не считая бунтов 1920 года, не была одержима агрессивным антисемитизмом. То, что произошло в чешских землях после 1940 года — у Словакии, возглавляемой отъявленным антисемитом, католическим священником Иозефом Тисо, была совершенно особая судьба, — было делом рук исключительно оккупантов, и нет свидетельств того, что какая-то часть местного населения оказывала им скрытую поддержку, не говоря уже об активном содействии. И все же в стране происходило то, что не имеет себе параллелей в истории европейского Холокоста.

То, что первым президентом освобожденной нации стал человек театра — начинавший рабочим сцены, ставший театральным критиком, а затем и драматургом, — чехам, в отличие от посторонних наблюдателей, вовсе не показалось неуместным; многие восприняли это как кульминацию и воплощение национальной традиции. С середины XIX века для чешских патриотов важнейшим устремлением стало создание истинно народного театра — такого, где представления будут идти исключительно на чешском, а не на немецком языке. В конце концов, пусть и со значительным опозданием — первое здание театра было уничтожено пожаром, — цель была достигнута, и внушительный Народный театр, который мы видим в Праге сегодня, был торжественно открыт в 1883 году великолепной постановкой патриотической оперы «Либуше» Бедржиха Сметаны. И совершенно уместным было то, что именно в театре — правда, случилось это не в Народном театре, а в оформленном в стиле ар нуво концертном зале Общественного дома на нынешней площади Республики — было в октябре 1918 года объявлено о независимости чешского государства. И не менее соответствовало традиции то, что театры, особенно хорошо известный туристам «Латерна магика», стали импровизированными штабами движения, свергнувшего наконец коммунистический режим в ноябре 1989 года. В 1920-е и 1930-е годы в авангарде пражского социального, культурного и политического самосознания стоял «Освобожденный театр» знаменитых (Иржи Восковца и Яна Вериха), а в начале 1960-х годов экспериментальные театры, такие как «Семафор» и «Театр на балюстраде» — часто показывавшие импровизированные представления в набитых до отказа подвальных помещениях, — сыграли решающую роль, расчистив дорогу для недолгого пробуждения ото сна, для Праги 1968-го.

Пережившая столетия иностранного господства, Чехословакия (а со времени «бархатного развода» 1992 года — независимые государства Чешская республика и Словакия) отличается от других европейских государств тем, что ее национальную самобытность приходилось непрерывно переформулировать и выковывать заново, почти так, как это происходило в бывших колониях европейских держав, ныне получивших номинальную независимость. Задача национального самоопределения и национального созидания нелегким грузом легла на плечи чешской интеллигенции, которая, возможно, и сама взяла на себя эту миссию деятельнее и с большей готовностью, чем интеллигенция остальных европейских стран, за исключением, возможно, лишь Испании. Среди этих интеллектуалов особенно выдающимися хранителями и выразителями национального сознания стали драматурги, театральные актеры и режиссеры, — избрали ли они эту роль сами или приняли ее от окружающих. И снова отметим, что чешскую литературу и культуру нельзя считать явлениями «фоновыми» прежде всего потому, что на протяжении почти двухсот лет творческие люди, особенно в Праге — кто по собственному выбору, кто под давлением политических обстоятельств, — оказывались на переднем крае общественной жизни.