Все о Праге.

Но более всего поражала воображение златовласая чудо-кукла Мария с огненными глазами, вся одежда которой была одним лишь куском шелка; каждую четверть часа кукла поднимала левую руку к груди, слегка кланялась и открывала глаза, которые, вдруг будто наполнялись жизнью. Многие юноши безумно влюблялись в нее, «но она ничем не могла помочь им, ибо была сделана из воска и в теле ее двигались лишь намотанные на катушки проволочки, а не кровь». Одного из ее кавалеров зовут Ганс; однажды, «когда отсеченные головы и мученики на стенах перешептывались друг с другом», он опустился на колени перед Марией, взял ее в руки и поцеловал, а она начала отвечать на его поцелуи и сказала ему о своей любви, несмотря на то что «она сделана из воска и всю свою жизнь была мертва». Он в ужасе убежал, но на следующую ночь вернулся на выставку восковых фигур, перейдя Карлов мост, на котором, пока он шагал, ожили статуи, которые внезапно начали двигаться, как каменные марионетки: «старый епископ с досадой покачал своей иссохшей головой, а адский пес, стоявший в большой толпе отчаявшихся, начал выть. Каменный турок поклонился юноше и окликнул его». Юноша зашел в лачугу фокусника, где его ждала Мария, еще более красивая, чем раньше, и вместе они отправились на Градчаны «через дворы королевского дворца, где их шаги разносило эхо, мимо мрачных дверей собора Святого Вита, мимо распятий и образов Пресвятой Девы, мимо старых церквей и башен». Все так же обнимая друг друга, они спустились к Влтаве, и там же повествование закончилось: «В реке, ниже по течению от города, рыбак нашел мертвого юношу. Тот крепко сжимал в руках прелестную куклу с выставки восковых фигур». Ганс умер, он стал мучеником любви, безжизненным телом, но Мария по-прежнему «живая», открывает глаза и поднимает руку каждые четверть часа, точно так же, как она это делала с незапамятных времен. «В страхе и ярости посторонние наблюдатели бросили колдовскую куклу обратно в воды Влтавы с каменного моста — недалеко от того места, где погиб святой Ян Непомук…»

Мученик, марионетка, живая статуя, человеческий труп, мученик: рассказ проводит нас по всему этому кругу, и в атмосфере болезненной эротичности и религиозности одна фигура превращается в другую, и мы видим непрерывность образов, среди которых мученик и марионетка расположены поодаль друг от друга, но тем не менее являют собой разные формы одного и того же основополагающего комплекса.

В чешской музыке, бесспорно, явно отразился нестабильный характер истории страны. С 1620 по 1800 год в Богемии и Моравии появилось множество чрезвычайно талантливых музыкантов, которым, в силу отсутствия королевского двора в Праге, приходилось уезжать за границу в поисках работы и покровительства. Так, творчество величайшего композитора чешского барокко, блистательного Яна Дисмаса Зеленки (1679—1745) связано в основном с Дрезденом, а другой, почти столь же одаренный композитор, Генрих Бибер (1644—1704), — автор потрясающих сонат «Розарий» (1681), где каждая из пятнадцати частей отражает одно из таинств четок, — состоял на службе у князя-архиепископа в Зальцбурге. Другие великолепные композиторы XVIII века — Иозеф Мысливечек (1737-1781), Иоганн Вангал (1739-1813), состоявшие в родстве друг с другом многочисленные Бенда (Франтишек, Фридрих, Иржи, Карел) — поступали на службу при императорском дворе в Вене. Все они писали музыку в соответствии с вненациональными общепринятыми традициями того времени, но вносили в нее различные нововведения — например, Бибер использовал скордатуру, то есть намеренное изменение настройки инструментов, которая может показаться типично богемской причудой; симфония Зеленки «Ипохондрия», язвительно отражающая ворчание и брюзжание жалеющего себя ипохондрика, кажется по-арчимбольдовски увлекательной и остроумной.

Однако только в творчестве Яна Якуба Рыбы (1765— 1815), автора неизменно популярной «Чешской рождественской мессы» (1796), были сделаны первые попытки включить темы чешской народной музыки и использовать при этом текст на чешском. Несчастный Рыба покончил с собой, положив начало еще одной мрачной чешской традиции, а пьеса о нем, написанная Миланом Цалабеком (род. 1940), «Чешская рождественская месса», стала первой пьесой чешского писателя, исполненной после советского вторжения в декабре 1968 года: «Даже одна секунда свободы оправдывает собой все», — заявляет Рыба, обвиненный в незаконности постановки его рождественской мистерии.

Прага, «Мать Городов» для чешских патриотов XIX века, в течение более двухсот лет была также известна в еврейской диаспоре под еще более возвышенным именем — Город и Мать Израиля. Может показаться, что это был не просто крупнейший центр еврейской культуры, науки и коммерции, но и кусочек самой Земли Обетованной. Евреи жили в Праге с конца X века, но только с началом антиеврейских мер, объявленных третьим и четвертым Латеранскими соборами (1179 и 1215 годы), они начали селиться исключительно в районе к северу и западу от Староместской площади, с конца XVIII века официально именуемом Иозефов, но до сих пор еще используются и такие обозначения, как «еврейский город» или даже «гетто», хотя доля еврейского населения здесь уже более века весьма незначительна.

В1254 году Пржемысл Отакар II издал «Statuta Judaeo-rum», в котором указывались территориальные и профессиональные ограничения, принимаемые в отношении евреев.

Праги, которым в то же время гарантировалось покровительство короны в случае нападений со стороны христиан. С этого времени евреи определялись как servi сатегае, «рабы казны», и были непосредственно подчинены королю, при этом их право на жительство как в городе, так и в деревне не носило постоянного характера и могло в любой момент быть отменено. Ночью евреи должны были пребывать в границах отведенного им участка города, а покидая эту территорию днем, обязаны были носить особый головной убор или знак, указывающие на их нехристианское вероисповедание. Евреи были лишены права вступать в гильдии (и, таким образом, не могли официально заниматься ремеслами), а торговать им разрешалось только таким товаром, как меха, кожа, подержанная одежда, и, что самое важное, совершать денежные операции, поскольку христианам было запрещено давать в долг или обменивать деньги (за любые операции такого рода христиан обвиняли в ростовщичестве). Королевская защита не спасла 3000 евреев, убитых на Пасху 1389 года, — некоторые погибли прямо в Староновой синагоге (Altneuschul). Но благодаря монополии на денежные операции небольшому числу пражских евреев удалось обогатиться, и это, в свою очередь, привело к фактическому союзу наиболее успешных представителей еврейской элиты и короля и дворянства, нуждавшихся в финансовых услугах еврейских банкиров.

В часовне имеется вход в расположенный выше коронационный зал, где хранятся королевские регалии Богемии (с момента их возвращения из Вены в 1868 году); дверь в зал закрывается на семь разных замков — снова библейская тема, — за них отвечают семь человек, начиная с самого президента республики. С 1900 года регалии были открыты для публики всего восемь раз (в последний раз это произошло в 1993 году, после «бархатного развода» Чешской республики со Словакией); как гласит живучая легенда, смерть ожидает всякого, кто, подобно райхс-протектору Рейнхарду Гейдриху в 1942 году (вскоре убитому) попытается самовольно попасть туда.

После битвы у Белой Горы победившие австро-католики «восстановились в правах владения» собором; при этом они, как и позднее в случае с Карловым мостом, стремились не столько подавить культ Вацлава, сколько подчистить его в соответствии с целями Контрреформации. С другой стороны, едва ли можно было ожидать, что они никак не увековечат свою победу, — и они сделали это, разместив вокруг алтаря несколько прекрасных резных панелей, изображающих различные этапы их триумфа. Из-за громоздкого серебряного сооружения, в котором хранятся останки, как принято считать, Непомука, большей части резных изображений сейчас не видно; на той панели, которую можно разглядеть лучше всего, изображены армии протестантов, отступающие после битвы у Белой Горы под предводительством своего ненадежного Зимнего короля, Фридриха Пфальцского (Палатинат), идущие из Мала Страна через Карлов мост в Старый Город, а оттуда в изгнание. Надпись на этой резной картине, установленной в 1630 году, гласит: «Irruit super eos formido et pavor» («Напал на них страх и ужас» (Исх 15:16); при этом вместо будущего времени употреблено прошедшее, как будто пророчество уже сбылось), будто вся протестантская Богемия в ужасе бросилась на другой берег Влтавы.

Если несоответствия в стиле и образном ряду Карлова моста заметить удается лишь при внимательном рассмотрении, то даже и самый поверхностный наблюдатель легко сможет увидеть, что замок и собор представляют собой почти невероятное сочетание различных стилей (собор полностью окружен замком, и снизу, из города, можно увидеть лишь его высокие шпили). Весь замковый комплекс, от начала до конца, представляет собой «брикол-лаж», — а могло ли быть иначе, если от начала строительства до того, как замок приобрел свой нынешний вид, прошло почти тысячелетие? При этом легко перечислить и раскритиковать те противоречия, которые наиболее бросаются в глаза:

— На прекрасной романской часовне, базилике Св. Георга, был выполнен новый фасад в стиле барокко, красновато-коричневого и кремового цвета, так что внутреннее и внешнее убранство здания разительно отличаются друг от друга.

— Самый высокий шпиль собора, на южной башне, внизу выдержан в стиле готики, но начиная примерно с высоты двух третей от земли приобретает черты ренессанса, а венчает его барочный купол, возведенный через четыреста лет после того, как был заложен фундамент.

— Строительство западной половины собора было начато через 450 лет после завершения восточной половины (работа прервалась из-за начала гуситских войн и возобновилась лишь в 1873 году, через четырнадцать лет после учреждения Общества по завершению строительства собора Святого Вита).

— В XVIII веке древние стены были облицованы зеленым и белым камнем в неоклассическом стиле, в результате чего замок потерял облик замка и превратился в элегантную королевскую резиденцию, в которой, правда, никогда не жили ни один король и ни одна королева.

— Замысел собора принадлежит архитектору с севера Франции (Матиас из Арраса, ум. в 1352), продолжил работу другой архитектор, родом из Швабии, чье творчество, хотя также относилось к готике, имело совершенно другой характер (Петер Парлер, ум. в 1399); когда, спустя четыре с половиной века строительство возобновилось, руководили им, один за другим, разные чешские архитекторы (Иозеф Круннер, Иозеф Мокер, Камил Хилберт), каждый из которых понимал свою задачу не так, как его предшественники.