Все о Праге.

И делали это даже в тех случаях, если, как в случае со школой, где учился Франц Кафка в середине 1890-х годов, для этого школьнику приходилось идти мимо соперничающей чешскоязычной школы, украшенной бюстом Коменского и лозунгом (на чешском): «Чешский ребенок должен учиться в чешской школе!» — это было увещевание и предостережение тем чехам, которые, несмотря ни на что, отправляли детей в немецкоязычные школы. То, что находились чешские родители, готовые так поступать вопреки осуждению, свидетельствует, что старый город трех народов, Dreivolkerstadt, не был полностью разделен на три части, и даже на две, — напротив, в Праге до 1914 года все еще сохранялись тесные связи между общинами, хотя контакты в некоторых случаях грозили превратиться в центральноевропейскую версию событий в Белфасте или Бейруте.

На улицах регулярно происходили драки между немецкоговорящими и чешскоговорящими детьми, которые обстреливали друг друга камнями (в одном из таких сражений друг Кафки, Оскар Баум, ослеп от выстрела из пенала), а по воскресеньям, как будто по некоему распорядку, в окрестностях Вацлавской площади случались стычки между немецкими и чешскими студенческими объединениями. Считалось, что немецкие курильщики не зажигают своих сигар спичками чешского студенческого общества, а чехи отвечали тем же немецкому студенческому обществу. Даже писатели, которые могли бы уменьшить разделявшую два сообщества пропасть, собирались в разных кафе: чехи — в кафе «Унион», а немецкоговорящие, как евреи, так и неевреи, — в «Арко». «Люди жили в одном городе, — писал об этих временах Франц Карл Вайскопф, — и каждый день видели других. Слышали, говорили на их языке, пусть и только вынужденно. То и дело имели какие-либо отношения с другими, но не любили их, не знали или не хотели о них ничего знать».

Ситуация еще более осложнилась в 1918 году, когда, через несколько дней после объявления независимости, демонстранты сбросили статую Мадонны на Староместской площади, как слишком резкое напоминание о «трех столетиях немецкой оккупации». Двумя годами позже, в ноябре 1920 года, когда по всему городу шли антинемецкие и антиеврейские демонстрации, немецкоязычный «Сословный театр» был захвачен толпой чешскоязычных жителей, и его актеры, технический персонал и остальные сотрудники были выброшены на улицу. В тот же вечер, напоказ, была исполнена «исконно чешская» опера, «Проданная невеста» Сметаны, — зрители, надо полагать, не улавливали иронии в том, что родным языком композитора был немецкий, и не подозревали о том, что, как впоследствии стало известно, либреттист Карел Сабина (1813-1877) был доносчиком австрийской полиции (см. главу 4).

Невозможно дальше, чем в этой скульптуре, отойти от сурового величия стиля братьев Брокофов, иногда кажущегося жестким, где преобладают прямые, а не скругленные линии, а весь характер скульптуры ближе к размышлению, чем к выражению эмоций. Ни в одной из этих статуй нет ничего от того ничем не омраченного иезуитского ликования, явно прорывающегося в убранстве церкви святого Николая в Мала Страна работы Динценхофера, строившейся с 1704 по 1755 год. Здесь святой Игнатий (работы Платцера) с ликованием бьет позолоченной молнией, будто копьем, какого-то злополучного персонажа, простертого перед ним, а другого ударяет концом своего епископского посоха святой Кирилл Александрийский; прочие святые попирают ногами разного рода язычников и еретиков, и орды резвящихся ангелочков, наблюдая за происходящим, хлопают в ладоши от восторга. Более того, за исключением «Пьеты» Яна Брокофа (№ 6) — даже оригинал этой статуи казался безжизненным и шаблонным — и его же группы, изображающей свв. Варвару, Маргариту и Елизавету (№4), все остальные скульптурные группы, в которых доминируют женщины, в первую очередь композиции с Мадонной, созданы Брауном или же умелым, но лишенным вдохновения Матиасом Вензелем Якелем. Работы Брокофов, несомненно, имеют характер более мужественный, чем женственный — даже три святых женщины, изображенных Яном, выглядят суровыми и угловатыми — и лишь однажды, создавая св. Каетана (№23, 1709), Фердинанд Максимилиан позволил себе «буйный поток из камня», подобный тому, который так любил Браун, приверженец подлинного барокко. Скульптуры братьев Брокофов в целом были намного ближе к богемской готике, чем к итальянскому барокко, ближе к Sondergotik, «особой готике», характерной для собора Петера Парлера, а не к несдержанности шедевров Динценхофера; создается впечатление, что их затаенный протестантизм противостоял избыточности и вычурности, характерной для мировосприятия и стиля контрреформации. Это, конечно, не помешало некоторым назвать скульптуры мастерской Брокофов иезуитской пропагандой, выполненной в камне; а когда прекрасная работа Фердинанда Максимилиана статуя св. Игнатия Лойолы (1711) была сброшена с моста наводнением 1890 года, чешские националисты настояли, чтобы на освободившемся месте скульптуры была поставлена не ее же копия, а «политически корректное» изображение славянских миссионеров, свв. Кирилла и Мефодия (№ 9). Это весьма скучное произведение было создано Карелом Дворжаком, работавшим над ним в течение десяти лет, и установлено на своем нынешнем месте в роковом для Чехии 1938 году.

(I) Св. Бернар и Мадонна

(3) Мадонна со св. Домиником и св. Фомой

Аквинским (5) Распятие (7) Св. Анна

(9) Свв. Кирилл и Мефодий (ранее — св. Игнатий Аойола)

(11) Крещение Христа

(13) Св. Норберт

(15) Св. Ян Непомуцкий

(17) Св. Антоний Падуанский

(19) Св. Иуда Фаддей

(21) Св. Августин

(23) Св. Каетан

(25) Св. Филипп Бенизи

(27) Св. Вит

(29) Спаситель со свв. Косьмой и Дамианом (2) Св. Иво

(4) Свв. Варвара, Маргарита и Елизавета

(6) Пьета

(8) Св. Иосиф

(10) Св. Франциск Ксаверий

(12) Св. Кристофер

(14) Св. Франциск Борджиа

(16) Св. Вацлав и св. Людмила

(18) Св. Франциск Ассизский

(20) Св. Висенте Феррер и св. Прокопий

(22) Св. Николай Толентинский

(24) Св. Лютгарда

(26) Св. Адальберт

(28) Св. Ян Матский, свв. Феликс де Валуа и Иван Чешский

(30) Св. Вацлав

Французский скульптор Антуан Бурдель, посетив Прагу в конце 1890-х годов, назвал Карлов мост «архитектурным кентавром»: внизу готика, наверху — барокко, при этом две части, то есть мост и статуи на нем, разделяют не только три столетия, но и случившиеся в Богемии за это время религиозный переворот, поражение в битве и полная утрата политической независимости. Но в действительности ситуация оказывается еще более сложной, поскольку из тридцати статуй, которые мы видим сейчас, лишь пятнадцать являются исторически подлинными (4—5, 7, 14—17, 19-20, 23-25, 27-29), тогда как пять — выполненные в XIX веке копии со скульптур XVIII века (6, 8, 11, 13, 18), семь — выполненные в XX веке копии со скульптур XVIII века (1—3, 10, 21—22, 26), две были созданы в XIX веке (12, 30), одна (9) — оригинальное произведение, созданное уже в 1938 году.

Редко в каком другом городе встретишь такое изобилие статуй различных размеров; трудно не заметить огромный памятник Яну Гусу (1372— 1415) на Староместской площади и еще более массивный монумент Франтишеку Палацкому (1798—1876), наиболее крупному историку гуситского движения, впервые осветившему этот вопрос, и важнейшему из лидеров национального возрождения в XIX веке, — памятник стоит на площади, названный в честь Палацкого. Кроме того, вы увидите тридцать с лишним статуй, расположенных через равные промежутки на Карловом мосту, и каждая из них наполнена огромной иконографической значимостью; а с бессчетных церквей и монастырей смотрят на нас множество пророков, святых, епископов, мучеников и других героев церкви. И еще в Праге нас окружают самые разные статуэтки — сотни мадонн с младенцем, множество Вацлавов и Непомуков, прилепленных, похоже, в каждой свободной щелочке, на каждом карнизе. И это лишь то, что мы видим снаружи зданий. Внутри, в церквях и художественных галереях, фигура человека обретает еще большую значимость: душераздирающие изображения распятого Христа, истекающего кровью сильнее, чем на распятиях в других городах; мадонны, неподражаемые в глубине их горя; надрывно рыдающие в экстазе Марии Магдалины; епископы, пронзающие врагов острым концом епископского посоха; восторженные мученики, созерцающие истерзанные части своих тел (например, святая Агнесса в Лоретте, несущая на подносе свои отсеченные груди). И все это среди невероятного роя летящих ангелов, а уж машущих крылышками пухлощеких херувимов здесь больше, чем в состоянии вытерпеть человеческое зрение. Мы выходим на улицу, и все начинается заново: в витринах магазинов — множество глазастых кукол и марионеток, на полках — ряды немигающих bambini di Praga («пражских младенцев»), лубочно скопированных с благоговейно почитаемой статуэтки младенца Христа в церкви Марии Торжествующей (Марии Победительницы); самые знаменитые из всех — двенадцать механических апостолов, которые каждый час шагают на башне Староместской ратуши, кивая вытянувшим шею наблюдателям на площади и не обращая внимания на сотни устремленных вверх глаз и на вспышки фотокамер.

Мало где в Европе найдем мы улицы, столь насыщенные семиотически, а описали мы далеко не все, — мы еще не сказали о вездесущих изображениях Мадонны с младенцем и Яна Непомуцкого, святого покровителя Праги, биография которого несколько сомнительна, — эти фигуры можно видеть на каждом втором здании старых районов города; кажется, будто здесь постарались не оставить ни единой свободной ниши. Такого рода знаки — давно уже утратившие первоначальное прикладное значение и теперь просто украшающие здания, ибо под вывесками почти везде вы найдете только рестораны и сувенирные лавочки — попадаются отнюдь не только в районе Мала Страна и в Старом Городе; мы увидим, что здания Нового Города, района Винограды и других районов, построенные в стиле ар нуво, модерна или рондокубизма, часто так же воплощают в себе любопытнейшие идеологические послания.

Но важнейшим пражским символом является, несомненно, фигура человека.