Все о Праге.

На создание следующего фильма, «Любовные похождения блондинки» (Las-ky jedne plavovlasky, 1965) Формана вдохновила встреча в центре Праги с молодой женщиной, только что прибывшей из провинциального городка с потертым чемоданом в руке. Это была работница текстильной фабрики, которая приехала разыскать в Праге одного мужчину, который недолгое время был ее любовником, а потом оставил ей свой адрес, как оказалось, несуществующий; проговорив с ней целую ночь, Форман отвез женщину на вокзал, и она вернулась в родной город, где ее ждали неизбежные насмешки со стороны других работниц на фабрике. Эта встреча подтолкнула Формана к созданию утонченной современной легенды, нежной и ироничной и не имеющей никакого очевидного «политического» смысла — хотя в фильме и показан изнурительный труд при «реально существующем социализме» и сложные жилищные условия, в которых жило большинство чехов (несколько поколений теснились в одной квартире), — эта аполитичность и делает фильм сильным. Если «на западе» идеи о том, что «личное есть политическое» легли в основу ключевых лозунгов 1960-х годов, то «на востоке» заявить о том, что «личное не есть политическое» было в некотором смысле еще более радикально. «Социализм, — как заявляли партийные руководители, — реально существует», но Андула и ей подобные все равно одиноки, ранимы и позволяют собой воспользоваться; у нее есть личные чувства и потребности, которые ни один политический режим сам по себе не способен удовлетворить более, чем какой-либо другой, и особенности ее личности не могут быть приравнены к ее «классовому положению»; все то, что в ней есть самого важного, существует вне политики и вопреки ей. Когда все вокруг политизировано, главным оружием слабых становится аполитичность.

Другие режиссеры обращались к событиям времен войны и оккупации, но показывали их не в привычном духе чешско-советской солидарности, а совершенно в ином ключе. И в «Магазине на главной улице» (1964) Яна Кадара и Элмара Клоса, и в фильме «Поезда особого назначения» (1966) Иржи Мензеля, снятом по рассказу Богуми-ла Грабала, показывались незабываемые моменты из жизни чехов в период оккупации, в которой присутствовали как содействие врагу, трусость и дискриминация по национальному признаку, так и «малые дела», складывающиеся в повседневный героизм; лишив недавнее прошлое героико-мистического ореола, кинематографисты подталкивали зрителя поставить под сомнение и ложь современной эпохи: оба фильма в соответствующие годы заслуженно получили премию «Оскар» как лучшие зарубежные фильмы.

Крупные исследования по каббале и Зогару (или Сохару, учебнику каббалистической теософии) были опубликованы в Праге многими учеными, в том числе Мордехаем Бен Абрахамом Йаффе (ок. 1530 — ок. 1614). Йом-Тов Липман Хеллер (1579-1654), избранный главным раввином в 1627 году, опубликовал и по сей день авторитетный комментарий к Мишне в период с 1614 по 1617 год, перед своим изгнанием из Праги по обвинению в оскорблении христианской веры. Похороненная на этом же кладбище в 1605 году Ривка (Ребекка) бат Меир была автором ныне утраченного произведения «Колыбель Ребекки», а также стихотворений и гимнов, — это говорит о том, что литературная и научная деятельность не была исключительно мужским занятием.

Но самой знаменитой и впечатляющей могилой является та, в которой покоится рабби Иегуда Лёв бен Бецалель (ок. 1520—1609), главный раввин Праги с 1594 года и до самой смерти. О том, что его все еще помнят, свидетельствуют «квитлех», записки с просьбами, прижатые монетками или камушками, по сей день оставляемые на могиле. Почти невозможно по прошествии такого времени отделить «реального» рабби Лёва от мистического ореола, которым успел обрасти его образ, если не считать одной детали, а именно того, что никакой исторической связи между ним и мифом о големе, с которым сейчас почти машинально ассоциируют имя этого пражского раввина, не установлено (о големе мы еще расскажем далее). Также нет никаких свидетельств, если не считать единственной документально отмеченной встречи (в 1592 году), какого-либо сотрудничества, мистического или магического, между ним и Рудольфом II. Хотя каббалистические, герметические и алхимические учения связаны друг с другом, слава рабби как мага, мистагога и чудотворца возникла намного позже, возможно, в XIX веке. А вот достижения Лёва в качестве философа-теоретика, мистика и деятеля образования, сыгравшего важную роль не только в родном городе, полностью подтверждаются его пятнадцатью сохранившимися трудами, утверждающими, как отметил один из выдающихся исследователей той эпохи, «характерное для последователя каббалы и алхимии стремление к гармонии, берущей начало из некоторого мистического экстаза». Выдающийся исследователь еврейской мистики Гершон Шолем считал его прямым предшественником хасидизма, мистической разновидности иудаизма, ныне связываемой в первую очередь с именем Мартина Бубера (1878—1965), который, как мы увидим, оказал решающее влияние на еврейскую мысль Праги более позднего периода.

Президент Масарик, возможно, понимал опасность столь откровенного заявления о богемской уникальности в самом сердце «святая святых» новой нации. Возможно, именно в связи с этим он решил доверить задачу обновления замка (в отличие от собора) не чеху и даже не словаку, а иностранцу, пусть и славянину, уроженцу Словении. Может показаться, что деталям, добавленным Пленником к внешнему оформлению замка (многие из прекраснейших его творений находятся в помещениях и недоступны широкой публике), недостает серьезности и содержательности, но каким-то чудесным образом с их помощью архитектору удалось одновременно придать замку внешнее единство и подчеркнуть гетерогенность его стиля. Так, два огромных флагштока в первом дворе организуют пространство, привлекая к себе внимание, и нарушают монотонность созданного Пакасси фасада благодаря контрасту цветов и материалов: блестящий, темный коричневый цвет столбов оттеняют их позолоченные основания и верхушки. В третьем дворе, у юго-западного угла собора, Пленник поместил мраморный обелиск, намеренно неуместный. Значения в нем не больше, чем в знаменитом бессмысленном обелиске на площади Согласия в Париже, но и здесь это позволяет привлечь внимание и разнообразить вид замкнутой площадки, которая сама по себе казалась бы весьма скучной. Добавив так называемую Бычью лестницу, спускающуюся со двора замка в расположенный ниже Южный сад (Jizni zahrady), Пленник противопоставил однообразному неоклассицизму Пакасси остроумную аллюзию на незадолго до того обнаруженный при раскопках и восстановленный дворец Кноссос. В самих садах он создает еще один загадочный комплекс, состоящий из двух обелисков из песчаника и огромной гранитной чаши. Намеренно запутав архитектурные коды, вместо того чтобы достичь неброской однородности, Пленник придал замку неоднозначность и игривость, которых так явно недостает собору. Тем самым он тонко указывает на разнообразие нового государства и его по существу искусственно выстроенный характер. Собор и замок не составляют неразрывного единства; напротив, они предлагают резко противоположные образы того, что значило когда-то «быть гражданином Чехословацкой Республики». Собор относится к замку так же, как труды Юнгманна — к трудам Бользано: монолитность против множественности, романтика «корней» против прозаичной реальности резиденции, мистический культ прошлого (возможно, вымышленного) — против ироничного восприятия настоящего.

Четыре года спустя Клементис был обвинен в измене и повешен. Отдел пропаганды немедленно «переписал» историю, устранив из нее Клементиса, и, очевидно, с помощью ретуши заставил его исчезнуть со всех фотографий. С тех пор Готвальд стоит на балконе один. Там, где прежде находился Клементис, видна лишь стена дворца. А от Клементиса осталась лишь шапка на голове Готвальда.

Чужая шапка на Готвальде странным образом напоминает нам колпак еретика, в котором шел на казнь Гус, а памятник мученикам, который расположен прямо под знаменитым балконом, мистическим образом предрек судьбу Клементиса. Однажды вечером, в январе 1989 года, выйдя из своего любимого питейного заведения «У золотого тигра» («U zlateho tygra») на Гусовойулице, Богумил Грабал направлялся домой по Староместской площади, и тут его поразил вид тени Гуса, которая падала на ярко освещенную стену дворца Гольц-Кинских, окрашенную в розовый и бежевый. Казалось, что призрак свободы не оставляет в покое балкон, с которого сорока годами ранее была провозглашена несвобода. В тот момент раздались звуки флейты — и это поистине была волшебная флейта, — которые плыли будто из самого сердца памятника, откуда «берет начало его направленное вертикально послание… "Я верю, что правление народа во имя твоего дела снова вернется в твои руки…"» Это было первое из созданных Грабалом знаменитых «Писем к Апреленке», обращенных к американской студентке Эйприл Джиффорд (имя April можно прочесть как «апрель», а по-чешски апрель — месяц дубов, так что автор обращался к Эйприл «Дубенка»), а звуки флейты, плывущие в январскую ночь над Староместской площадью, стали предзнаменованием поразительных перемен, которым предстояло произойти в течение следующих двенадцати месяцев.

Прага, как нам рассказывают, — самый «магический» и «мистический» город в Европе, бывший когда-то столицей астрологии и алхимии, здешнее еврейское гетто — родина загадочного, пугающего голема, а также благодатная почва для всякого рода эзотерических учений, магического знания и колдовства. Считается, что Прага, прозванная Матерью Городов, многие века была родиной или пристанищем многочисленным выдающимся сынам своим, которые так по-разному воплощали в себе магическую сторону многогранного дара своего города. Среди них и меланхоличный, одержимый навязчивыми идеями император Рудольф II (1576—1611), живший, подобно Говарду Хьюзу, отшельником в возвышающемся над городом огромном замке — Граде; считается, что он призвал к себе лучших европейских алхимиков, ибо был непреклонен в своем стремлении найти философский камень. Или гениальный

Моцарт (1756—1791), — премьера его оперы «Дон Жуан» состоялась в Праге в 1787 году, а одна из прекраснейших его симфоний, тридцать восьмая, названа в честь этого города. Среди более близких к нашей эпохе пражских жителей можно назвать страдающего, непростого для понимания писателя Франца Кафку (1883—1924), воображение которого навсегда поразил Замок, а также жившего почти в тот же самый период (с разницей в месяц) Ярослава Гашека (1883—1923), большого любителя выпить, создателя бравого солдата Швейка — простоватого, но почему-то всегда побеждающего, чья нерасторопность (кто знает, врожденная или притворная) считается воплощением духа всего чешского народа, ведь чехам за много веков угнетения и покорности иностранным повелителям пришлось ради выживания прикидываться недотепами.