Все о Праге.

Вполне вероятно, что все эти художники были знакомы с популярной книгой Юлиуса Зейера «Три легенды о Распятии», опубликованной в 1895 году. Одна из этих историй повествует о молодом чешском поэте Инултусе (что означает «неотмщенный»), познакомившемся с некой донной Флавией из Милана, которая пожелала заказать у художника портрет Инултуса в виде Христа «вместе со всей той бесконечной болью, что живет в твоем сердце». Инул-тус соглашается, отправляется вместе с ней в студию художника по имени Гвидо, раздевается, и его привязывают к деревянному кресту, и так, час за часом, день за днем донна Флавия наблюдает, как Гвидо пишет портрет. Пока Инултус позирует, «его начинает охватывать некое безумие. Его пылкое воображение навеяло ему мысль: он избран Богом для искупления мученичеством на кресте многострадальной Богемии». Ради большего «реализма», донна Флавия требует потуже затянуть связывавшие его веревки, и из запястий и лодыжек у него начинается сильное кровотечение, а когда, в кульминационный момент, Флавия закалывает его прямо в сердце, он в экстазе объявляет, что приносит свою жизнь в жертву Богемии: «Ради тебя, мой народ, я отдаю свою кровь. О Боже мой, прими это как искупление!» Эта смесь эротизированного христианства и мазохистского национализма увлекла целое поколение, в том числе, несомненно, и друга Зейера, Франтишека Билека (см. главу 5), который стал одержим, по его же словам, «идеей о том, что чешские земли есть место жертвоприношения, где самые великие жертвы восторженно пылают, будто на алтаре, — начиная с прихода чехов на эти земли и до их поражения при Белой Горе».

Белая Гора — как Голгофа, чешский народ — как Христос: именно это клише чешского национализма Билек многократно и ярко воплощает в своих скульптурах, таких, как «Мера» (1917), где мужчина с молотом измеряет Христа, чтобы сделать крест, или в нескольких вариантах «Пахоты крестом» (1892, 1900), где сам крест становится плугом, который чешский народ должен с трудом толкать и тянуть через поле: всякий чех, видя эти резные панно, уловит аллюзию к образу пахаря Пржемысла, мужа Либуше и основателя первой правящей династии Богемии. Нет, наверно, в Европе страны, кроме Польши, в которой Распятие сохранило большую художественную жизненность вне зависимости от религиозных взглядов населения. Когда в 1977 году после допроса в полиции умер Ян Паточка, двое музыкантов из группы «The Plastic People of the Universe» положили на его могилу терновый венец: этот величайший христианский символ объединил всех — и верующих, и неверующих.

О Боже, вздохнул я про себя, весь мир наполнен пронзительными символами. Люди-факелы. Статуи мучеников. Те, кто еще может стать мучениками… Сыновья мучеников. Матери сыновей мучеников. Жены мучеников… Мученики былых времен, вроде того священника XV века. Мученики нашего времени, вроде парнишки, который облил себя бензином…

Так говорил Дании Смирницки, альтер эго автора, Иозефа Шкворецкого, в романе «Чудесная игра» («The Miracle Game», 1972); в центре внимания этого произведения — мученическая судьба католического священника Иосефа Тоуфара, попавшего вскоре после «победоносного февраля» в руки коммунистов. Достаточно зайти почти в любую пражскую церковь или художественную галерею, чтобы понять, что он имеет в виду, и, возможно, почувствовать такую же усталость от многократно повторяющейся темы. Пожалуй, если не считать Пиренейского полуострова, ни в одном европейском городе не найдется таких вопиющих, иногда почти на грани порнографии, изображений скрученных, истекающих кровью, извивающихся тел святых мужчин и женщин, впадающих в экстаз от изысканной предсмертной агонии и демонстрирующих изувеченные части тела с наслаждением, шокирующим даже католиков, воображение которых привычно к такого рода образам.

Лоретта: образы Голгофы

Приведем еще один, ранее не упоминавшийся пример: в Лореттском монастыре есть спрятавшаяся в уголке крытых галерей в Градчанах капелла, которую легко можно и не заметить. Там вы увидите распятие, которое легко можно принять за изображение Христа на кресте, не будь «его» тело таким на удивление женственным, а «его» черная борода — такой необыкновенно густой. Достаточно бросить взгляд в какой-нибудь путеводитель, и станет ясно, что это не Христос вовсе, а святая Вильгефортис — в чешской традиции Староста, — дочь короля Португалии. Ей предстояло выйти замуж за короля сицилийского, но единственным ее стремлением было стать отшельницей; она дала обет целомудрия и, с божьей помощью, отрастила бороду, которая оказалась не по вкусу ее жениху; он разорвал помолвку. Затем Вильгефортис, с той самой бородой, была по приказу отца распята; впоследствии ее канонизировали и она стала считаться святой покровительницей женщин, несчастливых в браке.

Замок Вышеград

После Градчан, а возможно и перед ними, в списке святых для чешских патриотов мест следует назвать замок Вышеград (что означает «Высокий замок»), расположенный на скалистой возвышенности к югу от Нового Города, парой миль выше по реке от Карлова моста. Принято считать, что именно здесь располагалось древнейшее в пражском регионе славянское поселение, над которым Крок, потомок мифического Чеха, построил первый замок, из которого некоторое время спустя его младшая дочь Ли-буше, единственная женщина-правительница за всю историю страны, прославленная в одноименной опере Сметаны, отправилась заложить сам город Прагу. Недаром первый в Богемии научный журнал, основанный Иозефом Юнгманном и другими в 1821 году, назывался «Крок».

Вышеград быстро уступил главенствующую роль Градчанам, но при этом оставался отправной точкой традиционного коронационного шествия (kralova cesta), совершаемого каждым новым королем Богемии; в XIX веке Вышеград был по сути создан заново, превратившись в святыню и хранилище чешской национальной сущности, характер которой — искусственно созданной из разных элементов, порой откровенно фальшивых — более всего ощущается именно здесь. Лучше всего видна в комплексе Вышеграда церковь Святых Петра и Павла, многократные перестройки которой делают ее микрокосмом, отражающим историю нации. На месте первой, построенной в романском стиле церкви Карл IV воздвиг готическую, которая затем была полностью перестроена в стиле барокко в период с 1723 по 1729 год, что было проявлением деятельности иезуитов, господствовавших тогда в городе. Ни один уважающий себя чех не мог терпеть столь «чуждое» здание, и в период с 1885 по 1887 год, под руководством того же самого Иозефа Мокера, проектировавшего ранее этот собор, все детали интерьера, выдержанного в стилях эпохи Возрождения и барокко, были выломаны и заменены на многоцветную отделку в неоготическом стиле. Но противникам архитектурных компромиссов и этого показалось мало, и в 1902 году барочный фасад был заменен готическим (конечно же), созданным Франтишеком Микешем, и все здание увенчали два безобразных ажурных шпиля, своими громоздкими очертаниями уродующие панораму города.

К этому периоду относится строительство в Праге большинства сохранившихся до наших дней сооружений еврейской архитектуры — по крайней мере, в их первоначальном облике, — и поэтому синагога, когда-то называвшаяся «Новой» и достроенная примерно в 1280 году, была переименована в «Староновую», чтобы отличить ее от более новых храмов, таких как Пинкасова синагога (строительство завершено в 1535 году), возведенная Аароном Мешулламом Залманом Горовицем и ставшая теперь пражским мемориалом жертвам Холокоста; Высокая синагога (строительство завершено в 1568 году), построенная Мордехаем Майзелем, чье состояние после его смерти в 1601 году было оценено в невероятную сумму — 500 000 гульденов и чья личная синагога, Майзелова, также дожила до наших дней, хотя облик постройки мало напоминает первоначальный, поскольку здание многократно перестраивалось (в последний раз между 1893 и 1913 годами); и синагога Клаузена, построенная Майзелем в честь посещения пражского гетто императором Максимилианом II в 1573 году и перестроенная в стиле барокко после того, как пожар уничтожил весь район в 1689 году.

Но, что вполне характерно, даже эта картина, изображающая триумф австро-католиков, как и созданный позднее образ Яна Непомука, могла быть обращена против тех, по чьей воле создавалась. И могло ли изображение исхода не напомнить богемским протестантам о сынах Израиля, находящихся в плену египетском или вавилонском, — при этом себе они отводили роль нового избранного народа?

Когда, после четырехвекового перерыва, было возобновлено строительство собора, ставилась цель вернуть всем деталям здания «богемский» облик — конечно же, речь не шла о восстановлении протестантской традиции — и сделать так, чтобы здание было в той же степени посвящено культу зарождающейся чешской нации, как и культу самого Вацлава. Западная половина собора была построена из песчаника, быстро приобретающего «старинный» вид, поэтому «стык» между двумя частями почти незаметен; таким образом, собор стал воплощением в камне первостепенного плана националистов: восстановить прерванную государственность, соединить прошлое и настоящее в единое целое. Интерьер украшают патриотические лозунги: над южным входом — «Praha Matka Mest» («Прага — мать городов»), у часовни Вацлава — вездесущие слова Гуса, «Pravda vitezi». Останки королей, правивших Богемией в далеком прошлом, постепенно переносились сюда, в собор, где уже покоились Фердинанд I (1526—1564), Максимилиан II (1564-1576) и Рудольф II (1576-1612) — Габсбурги захоронены в склепе под так называемым castrum doloris (замком скорби), возведенном в середине нефа по велению Рудольфа. В неуместных по стилю модернистских саркофагах, созданных Камилом Рошкотом в начале 1930-х, покоится прах Карла IV, четырех его жен, а также гуситского короля Георга из Подебрад (1458— 1471). В южном поперечном нефе стоит памятник (работы Карела Покорны) тысячам чешских легионеров, погибших с 1914 по 1918 год в сражениях против Австро-Венгерской империи, гражданами которой они являлись. (В ходе Первой мировой войны около 120 000 чехов и словаков, в основном — дезертиров и военнопленных, объединились в Чехословацкий легион и сражались против Австро-Венгерской империи и ее союзника — Германии, на восточном фронте, а также в Италии и Франции.) Особенно поражает вырезанная из дерева фигура под названием «Распятый» (1899), созданная Франтишком Билеком, националистически настроенным неортодоксальным католиком-теософом, — это произведение передает мученичество не только Христа, но и Богемии, в соответствии с традиционным взглядом на чешскую историю со времен Белой Горы как на многократное повторение Гефсиманского сада и Голгофы.