Все о Праге.

«Героизм современной жизни» (Бодлер), «быть абсолютно современным» (Рембо): поэтизм, а затем и чешский сюрреализм довели этот культ современности до крайности, а Тайге был убежден, что одна лишь «современная всемирная вера» обеспечивает подлинную реализацию потенциала. С этой целью поэтисты, как во время существования «Деветсила», так и после его закрытия, делали объектом своего творчества город, которым на практике оказывались Прага либо Париж, стремясь показать не его героическое прошлое, как это делали до них патриоты, а его еще более героическое настоящее, особенно те его стороны, где наиболее пьянит оживленная современность — кафе, цирки и театры (о чем говорят и названия ранних произведений Незвала — «Пантомима», 1924, «Карнавал», 1926 и «Актробат», 1927), его торговые ряды и блошиный рынок, бордели и ночную жизнь (Незвал, «Сексуальные ноктюрны», 1931, с эротическими коллажами Штирски). Правда, традиционные достопримечательности при этом не оставались без внимания. В 1928 году Незвал и Штирски создали совместный проект «Еврейское кладбище», а Сейферт представил в своем творчестве практически все памятные места Праги: Карлов мост, Бельведер, Лоретту, Староместскую площадь, Петржин, а также такие знаменательные события, как посещение города Моцартом.

Хотя поэтизм и избегал открытых проявлений национализма, характерных для более ранних художественных течений, и в нем не было места даже таким фигурам, как Гус и Жижка, движение все же оставалось глубоко национальным, несмотря на самоидентификацию со всемирным модернизмом. Принятый в рамках поэтизма культ современности сблизил его с революционной политикой — по мнению участника «Деветсила», писателя Владислава Ван-чуры (1891—1942), погибшего позднее от рук фашистов, «вне коммунизма ничего современного быть не может», — следствием чего стали конфликты внутри группы и с окружающим миром, подобные тем, которые раздирали движение французских сюрреалистов. Сейферт начинал как народно-революционный поэт, автор «Города слез» (1921), написанного в духе Иржи Волкера (1900—1924), чья безвременная смерть от туберкулеза превратила его в главного коммунистического поэта-мученика. Но к 1922 году Тайге и Сейферт, пусть и по-прежнему называющие себя революционерами, выступили с критикой прямолинейной «пролетарской поэзии», поддерживаемой чешской коммунистической партией (членом ее был только Сейферт, а не Тайге), и, под лозунгом «Довольно Волкера», оставили поэзию сентиментальности и призывов во имя сложных структур поэтизма.

Собственно, реакция против сецессион-стиля началась задолго до 1918 года, когда Общественный дом еще только строился. Архитектура чешского модерна берет начало в работах Яна Котеры (1871—1923), возглавлявшего Пражскую архитектурную школу с 1898 по 1910 год, который не только сам стал зачинателем сецессион-стиля, но и положил начало реакции против этого стиля, выразившейся в создании нескольких более строгих, не перегруженных деталями зданий, таких как Моцартеум, также известный под названием дом Урбанека, построенный на улице Юнгманнова в 1911 году. Однако и оно может показаться банальным по сравнению с немногими зданиями, созданными под влиянием чешского кубизма и представляющими наиболее новаторский вклад Праги в европейскую архитектуру XX века.

k Наиболее радикальные проекты в этом стиле создал Иозеф Хохол (1880-1956). Возведенные по ним дома расположены к северу от Вышеграда. Особенно интересны заостренный многоквартирный дом на углу улицы Некланова и, неподалеку от него, еще более поразительная вилла Коваржовичова на Либушиной улице. В этом примечательном здании (1911—1913) полностью отсутствуют скругленные линии; подобно картинам кубистов, оно состоит из прямоугольников и ромбов, составляющих вместе ломанный, неоднородный фасад, производящий яркое впечатление. Даже клумбы, ступени, ограда и ворота состоят из повторяющихся геометрических узоров и построены так же, на основе ломаных линий, без единой закругленной; это здание воплотило в бетоне, кирпиче и металле конструктивистскую логику таких живописцев, как Кубишта и Филла.

Несмотря на это, Чешское государство, особенно в лице TGM, прилагало все усилия к тому, чтобы включить немецкоязычное меньшинство в новую нацию, и в течение 1920-х годов явно пошел на спад «негативизм» — отказ многих богемских немцев даже признать существование Чехословацкой Республики, пока нацисты не захватили власть и партия судетских немцев (Sudetendeutsche Partei), возглавляемая Конрадом Хенляйном, не обратила достигнутый прогресс вспять. Но пражские «немцы» с опасением относились к предлагаемой интеграции «Судетенланда» в состав рейха, в результате которого они сами оказались бы еще более уязвимы и беззащитны, а были и такие, причем далеко не все коммунисты, кто оставался верен Чехословакии до сентября 1938 года и еще дольше. Иоганнес Урцидил, основатель носившего красноречивое название «Союза по защите немецких писателей в Чехословацкой Республике», называл себя, тем самым выражая и мнение многих других членов своей общины, «гпйегпаиопа!» — человеком, живущим «за национальной идентичностью, а не просто над ней или под ней».

Все это способствовало тому, что основная часть нееврейского немецкоязычного населения Праги одобрительно отреагировала на нацистскую оккупацию в марте 1939 года и превращение их страны в так называемый «протекторат Богемии и Моравии». Некоторым частям города был символически возвращен прежний немецкий характер, возвратились немецкие названия улиц, и о Праге стали говорить как о «центре немецкой культуры», а также, предвосхищая современные туристические брошюры, «второй родине Моцарта»; устроив глубоко символичную церемонию, набережную Сметаны переименовали в честь Моцарта. Но все это были семиологические мелочи, никоим образом не подразумевавшие возвращения немецкоязычному меньшинству того влиятельного положения, которым оно пользовалось до 1860 года. Номинально возглавляемый чешскоязычным президентом Эмилем Гачей, протекторат управлялся рейхом и в интересах рейха — правда, это не защитило немногочисленных пражских «немцев» от депортации на запад в 1945— 1946 годах вместе с другими немцами, населявшими так называемый Судетенланд.

Перед тем как уйти наконец с этой площади, давайте бросим взгляд на Парижска — по замыслу создателей, она должна была стать «парижским» бульваром, — ведущей через Влтаву к знаменитому пражскому парку Летна. Там, на высоком холме, день и ночь работает огромный метроном, и его постмодернистская бессмысленность составляет резкий контраст семиотической наполненности раскинувшегося под холмом города. Но и эта бессмысленность несет в себе значение, поскольку именно на этом месте в течение некоторого времени стояла «самая большая статуя в мире» — грозная мистификация, гранитная махина высотой девяносто футов (27 метров) и весом 14 200 тонн. Этот монумент, спроектированный Иржи Штурсой (скульптором был Отакар Швец), изображал огромного мессию-Сталина, ведущего за собой свою паству — с одной стороны чехов, с другой — советских людей, — к обещанной марксизмом «земле, текущей молоком и медом». Циничные жители Праги прозвали скульптурную группу tlauenke, «толкучкой», поскольку она напоминала им привычные для того времени очереди за хлебом.

Торжественное открытие памятника состоялось 1 мая 1955 года, но уже через год на двадцатом съезде КПСС культ Сталина был развенчан Хрущевым, а статуя, будто большевистская версия Командора из оперы Моцарта, еще семь лет пугающе возвышалась над городом (надо сказать, что неперестроившихся сталинистов, возглавлявших чешскую коммунистическую партию, ситуация вполне устраивала), и только в 1962 году ее уничтожили, для чего пришлось в течение двух недель провести серию взрывов. Но к тому времени Молох уже поглотил жизни скульптора и его жены. Не в силах вынести резкой критики друзей за то, что ее муж согласился выполнить заказ на создание памятника, жена Швеца покончила с собой в 1953 году; Швец последовал ее примеру в 1955 году, незадолго до открытия памятника; говорят, что гонорар он завещал школе для слепых детей, тем самым пытаясь искупить то, что его работа так мозолила глаза жителям Праги. И снова — мотив слепоты, странным образом присутствующий или подразумеваемый во многих деталях Староместской площади и ее окрестностей (Ян Люксембургский, мастер Гануш и созданные им двенадцать невидящих апостолов; сперва одноглазый, а затем слепой Ян Жижка; Ян Гус, который обводит происходящее вокруг невидящими глазами, покатившаяся голова Богоматери, головы протестантских мучеников, выставленные на Карловом мосту), подтверждает важнейший вывод, который мы делаем в результате знакомства с одной из важнейших достопримечательностей Праги: это город, история которого отмечена жертвенностью и страданиями, город, которому каждая смена власти — в том числе, как мы увидим, весьма заслуженно восхваляемая «бархатная революция» 1989 года — приносила целую череду жертв, как реальных, так и символических.

Таким образом, Прага, город Рудольфа II, Моцарта, Кафки и Гашека, является вместе с тем и городом Томаша Гаррига Масарика (1850—1937) — чехи называют его TGM, — юриста, философа, социолога, литературоведа, гуманиста, рационалиста и убежденного демократа, а также основателя и первого президента независимого государства Чехословакия, родившегося, точнее, возродившегося, после почти четырех столетий австрийского господства, в октябре 1918 года. Как это ни печально, этим же городом правили и два отпетых диктатора, из-за действий и убеждений которых — пусть и в корне противоположных — все то, за что боролся Масарик, было поставлено с ног на голову. Первым был Рейнхард Гейдрих (1904—1942), нацистский диктатор, управлявший тем, что осталось от чешских земель после мюнхенского расчленения и отделения Словакии, превращенной в отдельное «независимое» фашистское государство. Вторым был Клемент Готвальд (1896— 1953), убежденный сталинист, который в феврале 1948 года подготовил так называемый «элегантный переворот», приведший Чешскую коммунистическую партию к власти более или менее демократическим путем (или, по крайней мере, без прямого вмешательства советских войск). Гейдрих был убит чешскими патриотами в июне 1942 года, за что фашисты отомстили, уничтожив деревню Лидице (примерно в двадцати милях к северо-западу от Праги). А вот Готвальд пробыл у власти достаточно долго и успел председательствовать на печально известных показательных судебных процессах в Праге в начале 1950-х; при этом он участвовал в создании одного из европейских коммунистических государств, до начала 1960-х годов крайне ущемлявшего права своих граждан (в этом Чехословакию превосходил лишь СССР).

Но с другой стороны, Прага — это еще и город, пусть и не родной, Александра Дубчека (1921—1992), символической фигуры, человека, активно участвовавшего в поисках чехами «социализма с человеческим лицом», своего рода «философского камня» политики того времени. В течение нескольких бурных месяцев 1968 года казалось, что цель вот-вот будет достигнута. А потом, в годы ужасающего уныния наступившей после 1968 года «нормализации», Прага стала городом «Хартии-77» и того человека, которому удалось воплотить в жизнь требования этого документа, в большей степени вне Чехословакии, чем в ней самой, — уроженца Праги, драматурга и диссидента Вацлава Гавела (род. 1936). Именно он стал президентом в очередной раз возродившейся чешской нации благодаря «бархатной революции» ноября—декабря 1989 года, — сначала Гавел получил народное признание, а затем был официально избран. «Гавел на Град!» («Гавела взамок!»): впервые с 1948 года в замке, важнейшей оси любого панорамного вида Праги, оказался президент, поистине воплощающий народную волю.