Все о Праге.

Могила Палаха на Ольшанском кладбище также стала местом паломничества, в результате чего в 1973 году власти приказали эксгумировать, а затем кремировать его тело, а пепел перезахоронить на родине студента, в городке Вше-таты, что в пятнадцати милях от Праги, в результате чего вместо одного места поклонения образовалось два: каждый год цветы продолжали возлагать и на первое место захоронения, хотя там уже покоилась ничем не примечательная женщина; прах Палаха был возвращен на пражское кладбище уже после «бархатной революции». В честь Палаха была названа площадь, а вот памятник ему выглядит почти скромно — простой деревянный крест, обвитый колючей проволокой, этим терновым венцом XX века. Стоит он на треугольном газоне к северу от статуи Вацлава, и возле креста зажигают свечи и оставляют букеты цветов; эта святыня хранит память не только о Яне Палахе, но и о других бесчисленных жертвах коммунизма.

Принимая во внимание все вышесказанное, странно узнавать, что четыре величайших представителя чешского искусства конца XIX и XX века похоронены не в Вышеграде. Скульптор Франтишек Билек похоронен у своего дома, в Хынове, возле горы Табор. Оперный композитор Леош Яначек — который все же был скорее моравцем, чем чехом, и премьеры почти всех его произведений состоялись не в Праге, а в Брно, — похоронен в столице Моравии, поэтому, как и по другим причинам, мы не будем рассказывать о нем в этой книге. А вот Франц Кафка и Ярослав Гашек, жившие в одни и те же годы, оба родились и выросли в Праге, а Кафка к тому же редко покидал город, разве что уезжая в отпуск, пока туберкулез не заставил его уехать из Праги для серьезного лечения. Кафка умер в санатории под Веной и похоронен на Новом еврейском кладбище в Праге, в одной могиле с матерью и отцом, пережившими его на семь и десять лет. Гашек, вернувшись в Прагу в декабре 1920-го — после пяти лет, проведенных среди многочисленных потрясений русской войны и революции, — вскоре уехал в городок Липнице примерно в ста милях к юго-западу от столицы; там он и скончался от непрерывного пьянства, успев написать или продиктовать окончательную версию книги о бравом солдате Швейке. Точных сведений об этом нет, но принято считать, что Гашек похоронен там же, в Липнице.

Крупные исследования по каббале и Зогару (или Сохару, учебнику каббалистической теософии) были опубликованы в Праге многими учеными, в том числе Мордехаем Бен Абрахамом Йаффе (ок. 1530 — ок. 1614). Йом-Тов Липман Хеллер (1579-1654), избранный главным раввином в 1627 году, опубликовал и по сей день авторитетный комментарий к Мишне в период с 1614 по 1617 год, перед своим изгнанием из Праги по обвинению в оскорблении христианской веры. Похороненная на этом же кладбище в 1605 году Ривка (Ребекка) бат Меир была автором ныне утраченного произведения «Колыбель Ребекки», а также стихотворений и гимнов, — это говорит о том, что литературная и научная деятельность не была исключительно мужским занятием.

Но самой знаменитой и впечатляющей могилой является та, в которой покоится рабби Иегуда Лёв бен Бецалель (ок. 1520—1609), главный раввин Праги с 1594 года и до самой смерти. О том, что его все еще помнят, свидетельствуют «квитлех», записки с просьбами, прижатые монетками или камушками, по сей день оставляемые на могиле. Почти невозможно по прошествии такого времени отделить «реального» рабби Лёва от мистического ореола, которым успел обрасти его образ, если не считать одной детали, а именно того, что никакой исторической связи между ним и мифом о големе, с которым сейчас почти машинально ассоциируют имя этого пражского раввина, не установлено (о големе мы еще расскажем далее). Также нет никаких свидетельств, если не считать единственной документально отмеченной встречи (в 1592 году), какого-либо сотрудничества, мистического или магического, между ним и Рудольфом II. Хотя каббалистические, герметические и алхимические учения связаны друг с другом, слава рабби как мага, мистагога и чудотворца возникла намного позже, возможно, в XIX веке. А вот достижения Лёва в качестве философа-теоретика, мистика и деятеля образования, сыгравшего важную роль не только в родном городе, полностью подтверждаются его пятнадцатью сохранившимися трудами, утверждающими, как отметил один из выдающихся исследователей той эпохи, «характерное для последователя каббалы и алхимии стремление к гармонии, берущей начало из некоторого мистического экстаза». Выдающийся исследователь еврейской мистики Гершон Шолем считал его прямым предшественником хасидизма, мистической разновидности иудаизма, ныне связываемой в первую очередь с именем Мартина Бубера (1878—1965), который, как мы увидим, оказал решающее влияние на еврейскую мысль Праги более позднего периода.

Кажется, что в этом городе просто не допускается существование семиотически нейтральных объектов. На одном из самых внушительных из 12 с лишним тысяч могильных камней, на могиле Майзеля, изображена мышь; именно Майзель добился расширения кладбища, но все равно несколько тысяч захоронений расположены одно над другим, в несколько слоев.

Наиболее древний могильный камень, датируемый 1439 годом, принадлежит поэту и ученому Авигдору Кара, пережившему погром 1389 года и написавшему элегию (кина) в память жертв, а последние захоронения были сделаны в 1787 году, после чего кладбище было закрыто по приказу императора Иосифа II. Здесь похоронены почти все видные деятели еврейской Праги, умершие в период между этими двумя датами, например печатники Гершом Коэн, Мордехай Кац и их потомки, усилиями которых Прага прославилась по всей Европе как место, где публикуются иудейские книги. Здесь же покоится историк и астроном Давид Ганс (1541—1613), чье сочинение «Нехмадве-Наим» (что означает «Красота гармонии») показывает, что большое влияние на ученого оказала дружба с Кеплером и Браге. На этом же кладбище нашли последний приют математик, философ и физик Иосеф Шломо Дельмедиго (ум. 1655) и ученый Давид Оппенхайм (ум. 1736), чья библиотека легла в основу Юдаики в Бодлианской библиотеке (Оксфорд).

Прага — известный центр еврейского мистицизма с конца XVI века, периода, когда условия в городе и сравнительная безопасность привлекли сюда множество ученых, бежавших от преследований в других частях Европы, в особенности из Испании.

Завершение строительства Еврейской ратуши, также финансировавшейся Майзелем и знаменитой прежде всего своими часами, стрелки которых идут в обратном направлении (часы произвели огромное впечатление на французского поэта Гийома Апполинера, посетившего Прагу в 1902 году), превратило гетто в город-в-городе, самофинансирующийся и почти обладающий самоуправлением. Христианский мир, теснившийся вокруг стен гетто с его шестью воротами, недолюбливал еврейский район, которому особый статус позволял вывешивать собственный городской флаг — принято считать, что именно на нем впервые была изображена Звезда Давида, — как знак процветания и кажущейся автономии.

Если пражское гетто, как говорили все евреи диаспоры, было «метрополисом Израиля», то и кладбище в нем было также мини-городом, имеющим такую же сложную и запутанную структуру, как и лабиринт переулков, извивающихся вокруг его стен. Это лабиринт в лабиринте, внутри еще одного лабиринта, такой характерный для Праги. На надгробиях часто можно видеть символы (подобные тем, что встречаются на пражских зданиях), обозначающие, чем занимался при жизни похороненный здесь человек: ножницы говорят о том, что он был портным, ступка и пестик — аптекарем, поднятые для благословения руки — раввин и так далее; на других могильных камнях мы видим изображения известных имен или фамилий, составленные по законам ребуса: медведь обозначается Dov (Bar на идише), рыба — Karpeles.