Все о Праге.

О Боже, вздохнул я про себя, весь мир наполнен пронзительными символами. Люди-факелы. Статуи мучеников. Те, кто еще может стать мучениками… Сыновья мучеников. Матери сыновей мучеников. Жены мучеников… Мученики былых времен, вроде того священника XV века. Мученики нашего времени, вроде парнишки, который облил себя бензином…

Так говорил Дании Смирницки, альтер эго автора, Иозефа Шкворецкого, в романе «Чудесная игра» («The Miracle Game», 1972); в центре внимания этого произведения — мученическая судьба католического священника Иосефа Тоуфара, попавшего вскоре после «победоносного февраля» в руки коммунистов. Достаточно зайти почти в любую пражскую церковь или художественную галерею, чтобы понять, что он имеет в виду, и, возможно, почувствовать такую же усталость от многократно повторяющейся темы. Пожалуй, если не считать Пиренейского полуострова, ни в одном европейском городе не найдется таких вопиющих, иногда почти на грани порнографии, изображений скрученных, истекающих кровью, извивающихся тел святых мужчин и женщин, впадающих в экстаз от изысканной предсмертной агонии и демонстрирующих изувеченные части тела с наслаждением, шокирующим даже католиков, воображение которых привычно к такого рода образам.

Лоретта: образы Голгофы

Приведем еще один, ранее не упоминавшийся пример: в Лореттском монастыре есть спрятавшаяся в уголке крытых галерей в Градчанах капелла, которую легко можно и не заметить. Там вы увидите распятие, которое легко можно принять за изображение Христа на кресте, не будь «его» тело таким на удивление женственным, а «его» черная борода — такой необыкновенно густой. Достаточно бросить взгляд в какой-нибудь путеводитель, и станет ясно, что это не Христос вовсе, а святая Вильгефортис — в чешской традиции Староста, — дочь короля Португалии. Ей предстояло выйти замуж за короля сицилийского, но единственным ее стремлением было стать отшельницей; она дала обет целомудрия и, с божьей помощью, отрастила бороду, которая оказалась не по вкусу ее жениху; он разорвал помолвку. Затем Вильгефортис, с той самой бородой, была по приказу отца распята; впоследствии ее канонизировали и она стала считаться святой покровительницей женщин, несчастливых в браке.

Народной молодой басист и поэт Иржи Сухи (род. 1931) в сотрудничестве с Иваном Выскочилом (род. 1929), автором и актером в традициях V + W, начал создавать то, что они назвали «текст-аппил» — разговорные монологи и диалоги с музыкальным сопровождением. Из этих экспериментов в 1958 году вырос первый и самый знаменитый из альтернативных театров Праги, «На Забрадли», расположенный в помещении бывшего склада, на берегу Влтавы, неподалеку от монастыря Св. Агнессы в Старом Городе. Оставив Выскочила в театре «На Забрадли», главным режиссером которого в 1962 году стал весьма талантливый Ян Гроссман (1925—1993), Сухи вместе с композитором Иржи Шлитром (1924—1969) открыл театр «Семафор». После этого появилось еще несколько подобных театров, из которых наиболее заметным оказался «Театр за воротами», основанный в 1965 году известным режиссером Национального театра Оттомаром Крейчей. Эти и другие театры, например «Драматический клуб» или «Рококо», улавливали «ветер перемен» начала 1960-х и придавали ему новые силы, и именно они, как принято считать, более любых других культурных движений стали выражением того сложного феномена, который известен нам как «пражская весна»; дело не в том, что здесь ставились «подрывные» пьесы, если иметь в виду под этим словом произведения, в которых открыто выражаются антиправительственные настроения (даже в сравнительно свободной атмосфере середины 1960-х это привело бы к немедленному закрытию театра), а в самом процессе создания спектаклей через коллективное творчество с участием не только режиссеров и актеров, но и театральных художников, музыкантов, танцовщиков, технического персонала и даже рабочих сцены, — это создавало ту самую «демократию в действии», которой так не хватало в обществе в целом. Важно отметить, что Вацлав Гавел начинал свою деятельность рабочим сцены в театре «На Забрадли», а затем при Яне Гроссмане стал заведующим литературной частью.

Мыслить творчески уже само по себе означало бросить вызов закосневшему обществу эпохи неосталинизма, а представить плоды своих размышлений публике, изголодавшейся по проявлениям воображения — какой бы ограниченной и количественно, и по социальному составу ни была зрительская аудитория, — означало начать обмен мнениями, возможности вступать в который Прага была лишена в течение почти четверти века. Как писал в то время известный критик Карел Краус (род. 1920), спектакли театра «На Забрадли» «не втягивают зрителя в пьесу, но провоцируют его занять собственную позицию, не предлагают ему своих решений, но полагаются на его собственный интеллектуальный протест. Центр тяжести ушел со сцены и оказался в пространстве между сценой и зрительным залом».

После 1970 года зажили собственной жизнью также Швейк и швейкизм. Во времена «нормализации» ситуация в Чехословакии резко отличалась от происходившего в то же самое время, например, в Польше. В Польше существование католической церкви вне системы власти обеспечивало идеологическое и институциональное пространство, из которого можно было противостоять коммунистическому режиму и где затем зародилось массовое движение «Солидарность». Но в Чехословакии католическая церковь стала по существу частью системы, и это имеет вполне объяснимые причины. В период с 1948 по 1952 год происходила ожесточенная идеологическая и политическая борьба между церковью и недавно установившимся режимом. Католические школы, издательства и газеты были закрыты, а к апрелю 1950 года 2000 монахов оказались в концентрационных лагерях; монастыри были закрыты, а один из ксендзов, Иозеф Тоуфар, умер смертью мученика. А помимо всего этого церковь ослабил еще и раскол: была создана организация под названием «Католическое действие» (затем — «Рах in Тегга»), возглавляемая отцом Иозефом Плойгаром; ей удалось сплотить вокруг себя достаточное число священников и верующих католиков, чтобы заявить о себе, несмотря на отлучение папой римским, как об «официальной» (т. е. стоящей на стороне режима) католической церкви страны.

«Истинная церковь» ушла в подполье, но так и не нашла сил оказать противодействие существующей в стране идеологии и учреждениям. В силу отсутствия «неоккупированной территории», которая находилась бы вне системы и позволила бы выработать последовательную стратегию сопротивления (как в Польше), чехам оставалось только противостоять системе изнутри ее самой. Повседневно использовались такие приемы, как разыгрывание чужой роли, симуляция болезней, мелкие кражи и коррупция (в те времена поговаривали: «Тот, кто не ворует у государства, обкрадывает свою семью»), скрытые насмешки и сарказм, но наиболее часто люди прибегали к простому уходу от общественной жизни в свой собственный мир, ограниченный лишь личными интересами, своей семьей, друзьями, любимыми и домашними питомцами.

Лоскутное одеяло, гибрид, головоломка, мозаика: вот лишь некоторые из образов, которыми описывает Прагу Анджело Мария Рипеллино в своей замечательной книге, посвященной этому городу, и все они уместны, только необходимо понимать, что они вовсе не подразумевают беспорядочности или хаотичности. Ибо чудесное свойство Праги состоит в том, что с архитектурной точки зрения она одновременно разнородна и согласована, и в ней контрастные структурные элементы сопоставляются последовательным и значимым образом, при этом город удачно сочетает эти детали, не сглаживая их самобытности и в то же время избегая нагромождения. Глядя на Прагу с Пет-ржинского холма примерно в то время, когда город вновь стал столицей независимого государства, поэт Ярослав Сейферт (1901—1986), удостоенный впоследствии Нобелевской премии, сравнил замечательную целостность разнообразных элементов города с «шахматной доской в начале игры»: «Тут стояли король и ферзь, там — золотая тура. Дома и виллы были пешками… Фигуры на шахматной доске медленно и продуманно двигались перед моими глазами». Аналогия безупречна: различные фигуры — в стиле готики, барокко, неоренессанса, неоготики, ар нуво и модерна — двигаются по-разному и при этом создают все вместе упорядоченную и бесконечно разнообразную игру. Все это и указывает, как и следовало ожидать от «матери городов», на некое более широкое или высокое единство различных элементов: «В тот момент я почувствовал, что держу в своих руках Европу».

Кажется вполне уместным, что в Праге хранятся богатейшие в мире собрания не только живописных полотен, но и разного рода природных феноменов, выставляемых в Национальном музее на Вацлавской площади и в Страго-вом монастыре на Петржинском холме. Раковины, окаменелости, кристаллы, насекомые, заспиртованные двухголовые зародыши и другие подобные lusus naturae, и даже пара китовых пенисов (в Страговом) расположены, при всей своей несопоставимости, в некотором порядке, подобно mise en abysme] самого города.

Когда произойдет это простое чудо, Наши реки станут источать из себя золото, Прощай, прощай, шарлатан; поприветствуй От нас наступающий век.

В действительности в этих домишках жили слуги; правда, здесь же, будто в горниле, свершалась алхимия словесная: в доме номер 6 творил Ярослав Сейферт, неподалеку — Франц Кафка, в 1916 году написавший несколько рассказов, в том числе и «Сельского врача», в доме номер 22, который в то время снимала его младшая сестра Оттла. Физическое ограничение свободы и полет воображения: это сочетание можно считать непременной особенностью чешской культуры, начиная от герцога Далибора до отбывавшего тюремное наказание будущего президента Вацлава Гавела.

От замка неотделим и еще один чешский мотив, весьма зловещий, которому также была предопределена долгая история; правда, начало свое он берет не здесь. 23 мая 1618 года группа разъяренных протестантов под предводительством немецкоговорящего графа Матиаса Турна поднялась по холму к замку, чтобы выразить протест против ряда антипротестантских мер, вводимых новым императором и королем Фердинандом II. Там их встретили представители императора. Завязалась перепалка, завершившаяся тем, что двоих сторонников императора Ярослава Мартиница и Вилема Славату (обратите внимание на то, что имена эти — чешские: религиозные и политические конфликты в Богемии никогда не ограничивались национальным воп-, росом) схватили и выбросили из окна канцелярии. Когда же попытался ускользнуть секретарь Иоганн (или Филипп) Фабрициус, его также швырнули в ров под окнами. Все трое после падения выжили, — по мнению протестантов, благодаря тому, что приземлились в навозную кучу, католики же говорили, что Пресвятая Дева Мария поймала их своим небесным плащом. В Георгиевском монастыре можно видеть интересную картину 1620-х годов, изображающую всех троих парящими над землей на неких ангельских парашютах. В руках у выброшенных из окна горят свечки (позднее Славата получил дворянский титул «фон Хоенфаль», то есть «барон, упавший с высоты»), а скелет, олицетворяющий смерть, огорченно отворачивается, поскольку они ему не достанутся; вскоре смерть получила компенсацию в ходе тридцатилетнего общеевропейского конфликта, толчком к которому стал этот самосуд, благополучно закончившийся для его жертв. Это и была вторая (иногда считающаяся третьей или даже четвертой) пражская дефенестрация, которая, как мы затем увидим, оказалась далеко не последней. А Кафка, преследуемый мыслями о том, не покончить ли ему с собой, выпрыгнув из окна, или же задумывавшийся о нефатальном «прыжке из высокого окна на мокрую от дождя землю», регулярно спал, дома или в гостиницах, с открытым окном, и в этом скрывалась не забота о здоровье, а угроза и искушение.