Все о Праге.

У пражских студентов, организовавших ту самую демонстрацию, которая ускорила падение коммунистического режима в Чехословакии, оказалось исключительно острое чутье истории и географии города. Исторические годовщины в Праге всегда играли важную роль, и то, что на 1988—1989 годы приходилось целое скопление важных годовщин — двадцать, двадцать один, пятьдесят и семьдесят лет с момента значимых событий, — оказалось удачным для пражской оппозиции, тогда как правящему режиму не повезло. 21 августа 1988 года, решив отметить двадцатилетие советского вторжения, собрались 10 000 человек, — большинство были молодыми людьми, не видевшими самого события; демонстрация не имела конкретных целей и не была организована какими-либо известными оппозиционными группами, но символичность этого мероприятия не нужно было пояснять ни жителям Праги, ни правительству. 28 октября того же года, в день семидесятой годовщины основания Республики, прошла еще одна демонстрация, на этот раз более организованная; планировалось пройти с Вацлавской площади, через Староместскую площадь, в Градчаны, — в последний из этих пунктов демонстрантам попасть не дали. 15 января следующего, 1989 года, была произведена попытка (как и каждый год до этого) возложить цветы на месте мученической смерти Яна Палаха; это была двадцать первая годовщина со дня его смерти, и в связи с этим собралась особенно большая толпа; среди пршедших был и Гавел.

В том же месяце жители Праги почувствовали и значительные изменения, произошедшие в Центральной и Восточной Европе, поскольку в город неожиданно стали прибывать тысячи беженцев из ГДР, направлявшиеся транзитом через Чехословакию в Австрию и ФРГ. «Некоторые провели в пути уже несколько дней, — писал Яхим Топол в своем замечательном романе 1994 года «Сестра», — в переполненных поездах, на "трабантах" и "вартбургах", до верху набитых разными пожитками; вырвавшись из клетки, они направлялись в рай». Прибыв в Прагу, беженцы толпились на улицах Мала Страна, возле посольств ФРГ и США; часто возникали конфликты с местной полицией, и в таких случаях прохожие-чехи шумно вступались за беженцев, что придавало, как пишет Топол, «несколько карнавальное ощущение всей массовой эмиграции немцев, и это ощутимо и по сей день, с момента, когда время взорвалось, вырвалось из этого запертого города, время, обладающее своим вкусом и цветом, которых вы не узнаете, пока не попробуете сами, пока не окажетесь внутри». «Взрыв времени»: уже в январе 1989 года жители Праги начали ощущать вкус и цвет истории — истории Европы, от которой город был отрезан на протяжении двадцати лет или даже более того. Возможно, Прага еще не оказалась в центре событий, но уже не чувствовала себя такой дальней периферией.

О Боже, вздохнул я про себя, весь мир наполнен пронзительными символами. Люди-факелы. Статуи мучеников. Те, кто еще может стать мучениками… Сыновья мучеников. Матери сыновей мучеников. Жены мучеников… Мученики былых времен, вроде того священника XV века. Мученики нашего времени, вроде парнишки, который облил себя бензином…

Так говорил Дании Смирницки, альтер эго автора, Иозефа Шкворецкого, в романе «Чудесная игра» («The Miracle Game», 1972); в центре внимания этого произведения — мученическая судьба католического священника Иосефа Тоуфара, попавшего вскоре после «победоносного февраля» в руки коммунистов. Достаточно зайти почти в любую пражскую церковь или художественную галерею, чтобы понять, что он имеет в виду, и, возможно, почувствовать такую же усталость от многократно повторяющейся темы. Пожалуй, если не считать Пиренейского полуострова, ни в одном европейском городе не найдется таких вопиющих, иногда почти на грани порнографии, изображений скрученных, истекающих кровью, извивающихся тел святых мужчин и женщин, впадающих в экстаз от изысканной предсмертной агонии и демонстрирующих изувеченные части тела с наслаждением, шокирующим даже католиков, воображение которых привычно к такого рода образам.

Лоретта: образы Голгофы

Приведем еще один, ранее не упоминавшийся пример: в Лореттском монастыре есть спрятавшаяся в уголке крытых галерей в Градчанах капелла, которую легко можно и не заметить. Там вы увидите распятие, которое легко можно принять за изображение Христа на кресте, не будь «его» тело таким на удивление женственным, а «его» черная борода — такой необыкновенно густой. Достаточно бросить взгляд в какой-нибудь путеводитель, и станет ясно, что это не Христос вовсе, а святая Вильгефортис — в чешской традиции Староста, — дочь короля Португалии. Ей предстояло выйти замуж за короля сицилийского, но единственным ее стремлением было стать отшельницей; она дала обет целомудрия и, с божьей помощью, отрастила бороду, которая оказалась не по вкусу ее жениху; он разорвал помолвку. Затем Вильгефортис, с той самой бородой, была по приказу отца распята; впоследствии ее канонизировали и она стала считаться святой покровительницей женщин, несчастливых в браке.

Вацлавская площадь, таким образом, символизирует не просто национальный протест, а протест, выражаемый теми самыми людьми — студентами, писателями, интеллектуалами, — которые воплощают качества, наиболее ценимые чехами: критический ум, творческий подход, просвещенность. Сила Вацлава и Гуса не в том, что они приняли страдания, — для чехов они прежде всего ученые, сохранившие верность истине как в интеллектуальном, так и в нравственном плане, во имя чего им и пришлось стать мучениками в руках насквозь лживых и невежественных врагов. Таким образом, когда другой студент — а изучал он философию — через тридцать лет после гибели Яна Оплетала и описываемых событий выбрал Вацлавскую площадь в качестве места своей мученической смерти, то в этом было обостренное чувствование символической географии Праги. 16 января 1969 года Ян Палах, двадцати одного года от роду — он, как полагают, отлично помнил, что случилось с гуситами и видел в них пример для подражания, — облил себя бензином, зажег спичку и заживо превратился в погребальный костер перед фонтаном возле Национального музея. Спустя три дня после его гибели состоялось безмолвное траурное шествие,на которое пришли сотни тысяч человек, — по словам Иозефа Шкворецкого, в этом чувствовалось «зловещее, мрачное воодушевление», — бесконечно долго двигавшееся по улицам Праги, следуя традиции других пражских похорон: Гавличека (1856), Ирасека (1930), Карела Чапека (1938), Оплетала (1939), перезахоронения останков Карела Гинека Махи (также в 1939 году), но при этом все сопровождалось гораздо более сильными чувствами, поскольку Палах по собственной воле выбрал мученичество, как наиболее действенный поступок. Заявленные им требования были в некотором смысле непропорциональным образом мягкими (он ратовал за свободу прессы и за запрет распространения просоветской газеты «Zpravy»), но при этом все понимали, что его поступок был направлен против советской оккупации как таковой. В своем прощальном письме Палах писал: «зажгутся и другие факелы», — это позволяло предположить, что он участвовал в неком тайном движении, члены которого были намерены время от времени совершать самосожжение; а 25 февраля 1969 года, как раз в день двадцать первой годовщины захвата власти коммунистами, поджег себя и умер на том же месте, что и алах, еще один студент, Ян Зайиц.

Как легко можно было предугадать, место, где добровольно приняли мученическую смерть два студента, векоре стало неофициальным народным святилищем. В течение всех лет коммунистического господства полиция прилагала все усилия, чтобы помешать возложению цветов в день памяти, но чаще всего это все равно происходило. Гавел свой последний срок в тюрьме (январь—май 1989 года) провел как раз в связи с возложением цветов на этом месте в день очередной годовщины.

Но, что вполне характерно, реконструкция началась только в 1873 году и все еще не закончилась к официальному освящению в 1919 году, приуроченному к тысячелетию (предполагаемому) с момента основания первого христианского храма на этом месте. Прежде здесь находилось святилище языческого бога Свантовита, чье имя сохранилось в христианском посвящении храма святому Виту, целителю, избавлявшему от эпилепсии и других конвульсивных расстройств организма. Заложил первую церковь не кто иной, как Вацлав, — он был не королем, а, как и все первые правители Богемии, всего лишь князем; в 929 году его убил младший брат, язычник Болеслав. На совести матери Вацлава, Драгомиры, к тому моменту уже лежало убийство Людмилы, матери ее мужа; Вацлав был канонизирован еще до конца X века Войтехом, архиепископом Пражским, который и сам вскоре принял мученическую кончину. Вместе с Вацлавом и Людмилой он, под именем св. Адальберта, стал одним из трех святых мучеников, возглавивших народ, считавший себя «нацией мучеников». Покаявшись в своем злодеянии и обратившись в христианство, Болеслав стал сам поддерживать культ брата и захоронил его останки в церкви Святого Вита, где впоследствии другие члены могущественной династии Пржемыслов, сначала князей, а затем и королей Богемии, воздавали должное Вацлаву как святому покровителю страны. В 1306 году династия Пржемыслов прервалась, но сменившие их монархи еще более стремились оказаться в ореоле святого мученика; так, Карл I Богемский, он же — император Священной Римской империи Карл IV, в поддержку сомнительных притязаний своего рода на трон дал начало, в 1344 году, полной перестройке церкви, с целью сделать ее святилищем Вацлава. Именно Карл поручил великому архитектору Петеру Парлеру возвести часовню Св. Вацлава на месте первоначального захоронения святого; по приказу Карла часовню украсили не менее чем 1372 полудрагоценными камнями — по году ее освящения и в качестве символа усыпанного драгоценностями Небесного Иерусалима из «Откровения святого Иоанна Богослова» (21): то было династическое строительство в полном смысле слова.

Отъезд Коменского многократно изображался живописцами и скульпторами XIX и XX веков. Наиболее известная статуя, стоящая возле пражского дома скульптора и мистика Франтишека Билека (1872—1941), символизирует собой finis Bohemiae. Подобно мученической смерти Гуса, Коменский стал частью чешской патриотической мифологии, ключевыми моментами которой являются отчаяние, изгнание и тьма, наступившие после поражения при Белой Горе. Для того, чтобы связать миф с сегодняшним днем, а также показать, что после бедствия загорелась новая заря, на основании памятника высечены дата — 5.V.1945 и имена двух партизан, Гинека Шлосара (34 лет) и Карела Янечека (38 лет), погибших в тот день в сражении за Староместскую ратушу, которое ознаменовало собой конец немецкой оккупации Праги.

Но Гус стал символом не только трагического поражения, а затем и победы чехов над внешним врагом. В марте 1939 года памятник был обезображен свастиками, которые начертали на нем захватившие Прагу фашисты; но все же Гус сыграл более значимую роль для внутренней политики страны, в силу глубокой двойственности его образа. Так же, как Жанна дАрк использовалась в качестве национального символа Франции как правыми, так и левыми, как коллаборационистами, так и деятелями Сопротивления, — так и жизнь и гибель Яна Гуса стала идеологической территорией, на которую претендовали и правящие силы и оппозиция. В конце 1940-х и в 1950-е годы, когда недавно пришедшие к власти коммунисты развернули борьбу с католической церковью, правительство, в остальных отношениях проявляющее агрессивный атеизм, обратилось к традиции Гуса и противостояния, оказываемого гуситами римско-католической церкви. Именно коммунисты организовали реконструкцию Вифлеемской часовни; это здание, в 1661 году приобретенное иезуитами, было разрушено после того, как орден, по иронии судьбы повторив судьбу Коменского, вынужден был покинуть чешские земли, откуда иезуитов изгнала эрцгерцогиня австрийская Мария-Тереза в 1773 году. То, что в 1521 году в часовне проповедовал немецкий анабаптист Томас Мюнцер, которого правящие силы считали протокоммунистом, стало еще одним поводом для реконструкции родника чешского утраквизма; зданию предписывалась новая роль своеобразного сталинистского храма, посвященного борьбе не только с католицизмом, но и с христианством как таковым.