Все о Праге.

Среди подписавших «Хартию» были представители самых различных сфер, при этом, как и следовало ожидать, тон задавали интеллигенция и преданные своей вере прихожане церквей. Представляя собой «неполитическую политику» (Ладислав Хейданек), «Хартия-77» превратилась, по словам одного из подписавших документ, Вацлава Бенды, в «параллельный полис», параобщество со свободной структурой, чья функция в некотором смысле состояла в том, чтобы стать заложниками остального общества. «Хартия-77», как сказал еще один из подписавших, Вилем Пречан, составляла «маленький остров гражданской активности в море, где подавляющее большинство уже приспособилось к ситуации». Подписав «Хартию», участники добровольно покидали «серую зону», в которой по-прежнему обитали большинство чехов, не поддерживавших и не оспаривавших (если не считать швейковских маневров) систему, которую они считали одновременно и отвратительной, и неизбежной. Рискнув выбраться из «серой зоны», подписанты оказывались в значительно более опасном черно-белом мире, но многие находили его бодрящим, и обитать там было удивительно легко. «Они помогли мне тем, что вели себя так глупо, — сказал бывший учитель, участник «Хартии», Ян Урбан, о своих бывших работодателях. — Из-за них все стало так просто. Их поведение заставило меня взорваться, и взрывом меня перенесло на другую сторону баррикады. Когда теряешь работу, то неожиданно оказывается, что все становится намного легче».

Участники «Хартии», по сути, предлагали себя в жертву ради своих сограждан, которые, как обычно, вели себя крайне осторожно. Некоторым из представителей движения действительно пришлось поплатиться жизнью; так, один рабочий, участник «Хартии», покончил с собой, когда оказываемое на него давление стало невыносимым, а смерть философа Яна Паточки, как мы уже знаем, была явно связана с мучительным допросом, которому подвергла его полиция в марте 1977 года. В «Хартии-77» были представлены достаточно известные люди, в первую очередь Гавел, а также певица Марта Кубишова и Иван Ироус из «The Plastic People» — и режим старался внушить народу, что эти люди — привилегированные личности, просто стремящиеся прославиться. Собственно говоря, за границей участники «Хартии» получали большую поддержку, чем на родине, — чехи, всю жизнь обитавшие в «серой зоне», с негодованием воспринимали духовное благородство тех, в ком видели людей значительно более достойных, чем они сами.

Даже журнал «Литерарни новины», выпускаемый официальным Союзом писателей и до того отличавшийся конформизмом, почувствовал такую свободу, что решился выступить с критикой как цензуры, так и «социалистического реализма», а нескольким новым литературным обозрениям — «Kveten» («Май»), «Tvar» («Лицо») — некоторое время удавалось издаваться практически без контроля со стороны партии. «Тварж» было закрыто в декабре 1965 года после затяжной борьбы, в ходе которой впервые оказался в центре общественного внимания (а также внимания властей) Вацлав Гавел.

То явление, которое принято упрощенно называть «пражской весной», не возникло неожиданно из ниоткуда в феврале—марте 1968 года, оно было подготовлено длительным «инкубационным периодом», начавшимся в конце 1950-х, в котором, в соответствии с национальной традицией, решающую роль играли интеллектуалы в самом широком смысле слова. Как и движение национального пробуждения, происходившее в прошлом, новое пробуждение 1960-х годов стало в первую очередь делом интеллектуалов, а затем постепенно обрело поддержку остальных, и наконец, по самым осторожным оценкам, на его стороне оказалось около 90 процентов населения страны.

Начали появляться ранее не публиковавшиеся романы, и читатели хватали любые новые книги, если в них обнаруживался хотя бы какой-то намек на критику «реального социализма», который, как заявляли в начале 1960-х годов партийные руководители, уже был достигнут; именно в тот период в Праге впервые начали выстраиваться огромные очереди на улицах перед книжными магазинами (ставшие теперь достоянием прошлого), — это случалось в те дни, когда в продаже появлялись романы Клима, Кундеры, Шкворецкого и других подобных авторов.

Доминирующая роль принадлежит дворцу Люцерна, построенному дедом Вацлава Гавела (которого также звали Вацлав) в период с 1912 по 1916 год. На южном конце площадь неожиданно приобретает облик более серьезный, и основное внимание переключается с настоящего на прошлое — здесь находится здание Национального музея. Оно было построено в стиле неоренессанса и завершено в 1890 году, а с 1950-х годов музей оказался отрезан от площади шестиполосной автомагистралью, ныне называемой Вилсонова в честь американского президента, который даже в большей степени, чем Масарик, заложил основы современной Чехословакии. До 1989 года эта магистраль носила название Витезнехо унора Vitezneho unora (магистраль Победоносного февраля) в память о перевороте 1948 года, в результате которого к власти пришли коммунисты. Проспект остается основным и, надо полагать, уже постоянным напоминанием о коммунистической перепланировке центра города.

Как и торжественное открытие Национального театра в 1883 году, открытие Национального музея стало кульминацией движения, продолжавшегося с начала 1800-х годов, центральной фигурой которого был все тот же историограф Франтишек Палацки. В наши дни основной интерес представляют фасад музея (поврежденный выстрелами советских танков в 1968 году, но в последствии отреставрированный); огромное собрание окаменелостей, чучел, бабочек, жуков и заспиртованных зародышей, свидетельствующее об усилиях разгадать тайны жизни, поистине достойных эпохи императора Рудольфа. Кроме того, внимание привлекает пантеон из сорока восьми выдающихся национальных деятелей, в честь которых установлены статуи и бюсты наверху главной лестницы. Перед музеем, на той стороне автомагистрали, которая относится к Вацлавской площади, мы видим типичное в своей напыщенности скульптурное нагромождение, созданное Яном Вацлавом Мысльбеком в соавторстве с другими скульпторами. В центре расположен колоссальный конный памятник Вацлаву, над которым Мысльбек работал с 1887 года и до торжественного открытия монумента в 1913 году; по сторонам этой статуи мы видим еще четырех покровителей страны, не столь высокого уровня, — святых Людмилу, Прокопа, Адальберта (Войтех) и Анежку, последняя была канонизирована 12 ноября 1989 года, всего за несколько дней до «бархатной революции». Интересно отметить, что святого Яна Непо-муцкого здесь нет.

Сейчас уже ясно, что Карел Тайге был тем интеллектуальным стержнем, вокруг которого тридцать лет вращался пражский модернизм. Родившийся в Праге в 1900 году, к шестнадцати годам Тайге уже опубликовал свою первую статью «Новые времена в творчестве», основал свой первый журнал и организовал первую выставку, а к двадцати годам, когда он стал одной из наиболее значимых фигур при создании «Деветсила», он уже был ветераном пражского авангарда. В течение следующих трех десятилетий он успел обратиться почти ко всем аспектам модернизма и современности и проявил себя в живописи, фотографии, поэзии, дизайне интерьера, типографии, эротическом искусстве и политике; Тайге сравнивали — что было некоторым преувеличением, поскольку его сочинения никогда не имели европейского резонанса, — с Бретоном, Грамши и Уолтером Бенджамином. Его собственные стихотворения в картинках и коллажи, которых в период с 1935 по 1951 год он создал более 350, не выдержали испытания временем, как и большая часть творчества других сюрреалистов. Характерное для этого направления сочетание несопоставимых образов не кажется в наше время шокирующим и неожиданным, а склонность Тайге расчленять и собирать в новом порядке обнаженное женское тело, заменяя глаза сосками и наоборот, показывает в нем скорее стремление к ритуальному жертвоприношению.

Гавел выступил при создании этого альбома в качестве литературного консультанта; группа исполнила девять песен, в той или иной степени посвященных забою животных, — эта тема была близка лидер-вокалисту группы, Милану Главсе, который некоторое время работал на бойне. «Prasinec» («свинарник») «воспевает» убой свиньи и разделку и переработку ее мяса, а «Капагек» («Канарейка»), написанная покойным Петром Ламплом (ум. 1978), основателем продолжавшего дело дадаистов «Ордена Крестоносцев во имя чистого юмора без подшучивания», проводит аналогию между распятием Христа и убийством канарейки. Наиболее наглядна песня «Bleskem do hlavy» («Молнией по голове»), автором которой был кларнетист группы Петр Плацак; в ней все существование сравнивается с одной огромной скотобойней, в которую сбившиеся в кучу животные, не овцы, но все же скотина, идут, чтобы встретить смерть от безликого механизма:

Какого возьмем? Этого большого! Молчи, ленивое животное! Гром в голове.

Мир перевернут,

Что-то струится,

Ленивый бык,

Молнией по голове.

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

Съедим быстро,

Без разговоров,

Даже не нравится.

Что дальше?

Стой там,

Глупое животное!

Молнией но голове,

Молнией по голове!

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

В целом альбом представляет собой непристойные, грязные вариации на классическую для Богемии тему смерти как жертвоприношения, преподносимые монотонно, как погребальная песнь; в них неожиданно сочетаемые инструменты создают злобный алхимический сплав гранжа и народной музыки. По словам Гавела, эта музыка «выводит из равновесия и обладает большой силой», но, с его точки зрения, не несет в себе нигилизма: «Я чувствую что-то глубоко освобождающее, очищающее, возвышающее, немного даже спасительное в том, что о боли жизни кричат именно таким образом; мне кажется, что если люди могут так играть и петь, то не все еще потеряно».