Все о Праге.

Общественный дом имеет три уровня, его основание представляет собой в плане ромб площадью 45 000 квадратных футов. В цокольном этаже расположены пивной зал, американский бар, Плзеньский ресторан (чешская национальная кухня), несколько игровых залов и гардероб, который можно считать самым великолепным во всей Европе. На первом этаже расположен французский ресторан и замечательное кафе с зеркальной отделкой, почти что «Волшебная лампа», а вот на втором этаже собрано больше чудесных работ в стиле ар нуво, чем можно увидеть в одном здании где-либо в Европе, если не считать Барселоны. Центральным во всех отношениях является Зал Сметаны, где в 1918 году была объявлена чешская независимость и где, как мы уже знаем, ежегодно открывается ритуальным исполнением «Моей родины» знаменитый фестиваль «Пражская весна».

Это в некотором роде святая святых чешского патриотизма, место, где страна, воссоединившись в музыке, становится наконец настоящей нацией, и, будто для того, чтобы даже самый невежественный слушатель не упустил символичности происходящего, стену зала украшает огромная статуя под названием «Моя родина», созданная Ладиславом Шалоуном, без которого, конечно, не обошлось.

Как и в культуре Праги в целом, утверждение сецесси-он-стиля в архитектуре имело политический подтекст, хотя в данном случае это было не столько утверждение национальной самобытности, сколько сознательная попытка «присоединиться к Европе» после архитектурной замкнутости города на самом себе и изоляционизма, породившего эклектику неоготики и неоренессанса. В той степени, в которой Прага заимствовала сецессион-стиль из Вены (в первую очередь), мы снова имеем дело с привычным чешским парадоксом: протест против германизации заявляется на немецком языке. С другой стороны, ар нуво расцвел в регионах, для которых была характерна маргинализация, политическая и культурная (Шотландия, Каталония, Бельгия, Богемия—Моравия), и может рассматриваться как сопротивление провинциализации под давлением господствующего метрополиса (Лондона, Таким образом, концертный зал в Общественном доме на площади Республики, наиболее выдающемся в Праге здании стиля сецессион, был вдвойне подходящим местом для состоявшегося 28 октября 1918 года объявления чешской независимости, поскольку в тот день страна одновременно отделилась от Австро-Венгерской империи и присоединилась, на правах полноправного члена, к европейскому сообществу стран. Мадрида, Парижа и Вены соответственно), сформулированное не в национальном, а в интернациональном стиле.

Тайге в 1947 году писал, что чешский сецессион-стиль был по сути «промежуточным стилем», соответствующим промежуточному этапу в развитии нации: «Все начиналось с энергичного осуждения эклектики, характерной для архитектуры уходящего века, но при этом недоставало последовательности, чтобы довести сецессион (отделение) до конца, то есть оставить старый мир и перейти границу, отделяющую его от нового».

Главным концертным залом Праги является Общественный дом, кроме того, за небольшую плату классическую музыку можно слышать во множестве церквей, правда, туристы постоянно желают слышать только Вивальди, так что даже самым знаменитым произведениям чешских композиторов, за исключением «Моей родины» и симфонии «Из Нового Света», приходится потесниться. Концерт в пять часов является одной из самых замечательных пражских традиций, которая служит важным вкладом в репутацию города, считающегося одним из крупных центров музыкальной Европы.

Но в чешской музыкальной культуре классика составляет лишь самый верхний слой, и жизнеспособность ее зависит от многочисленных глубинных слоев, среди которых мы встречаем средневековый хорал святого Вацлава, который столько современных чешских композиторов включили в свои произведения; церковные гимны, берущие начало от гуситов и общины Братьев; а также народную вокальную и инструментальную музыку Богемии и Моравии, о которой Милан Кундера в романе «Шутка» (1967) язвительно заметил, что эту музыку чешские националисты, а позднее и коммунисты стали считать «единственным узким пешеходным мостиком через трехсотлетнюю пропасть», разверзшуюся после битвы при Белой Горе и до последующего «процесса нормализации». Традиции народной музыки, продолжает Кундера, служат «тоннелем под поверхностью истории, в котором сохранилось многое из того, что на поверхности давно уже было разрушено войнами, революциями и цивилизацией». После двух веков господства барокко этот подземный ход вышел на поверхность в середине XIX века, и не только в произведениях первых национальных композиторов, которые активно обратились к этому источнику, но, что не менее значимо, в тысячах хоровых обществ (важнейшим был знаменитый «Глагол», чей концертный зал в стиле ар нуво можно видеть на Масариковой набережной), возникших по всей Чехии и в 1894 году объединившихся в Союз чешских хоровых обществ. Сметана и Яначек, а также многие другие композиторы писали произведения специально для хоровых обществ, феномен которых может считаться музыкальной аналогией действовавшего по всей стране гимнастического общества «Сокол», причем участвовали в движении те же самые социальные группы, и распространяло оно ту же националистическую и популистскую идеологию.

Освобожденный театр выступал на нескольких площадках — сначала в помещении «Умелецка беседа» (художественное общество) в Мала Страна, где показывались два самых знаменитых шоу этого театра, «Вест покет ревю» (1927) и «Смокинг ревю» (1928), позже — в великолепном здании эпохи модерн, дворце Адриа, что на углу Юнгманнова и Народной, и, наконец, в течение 1930-х годов, в «У Новаку», одном из прекраснейших в Праге зданий стиля ар нуво, на Водичкова, в Новом Городе. Как уже отмечалось, представления Освобожденного театра были не столько исполнением строго определенного текста, сколько полуимпровизированными скетчами на одну или несколько тем; более всего театр был склонен к развенчанию устоявшихся национальных мифов. Так, например, заглавный персонаж пьесы «Дон Жуан и компания» (1931) слишком робок и косноязычен, чтобы добиться и одной победы, не говоря уже о канонических тысяче и трех (mille г tre), а голем, в представленной театром одноименной феерии в духе эпохи Рудольфа II (также поставленной в 1931 году), оказывается безобидным великаном и к тому же влюбляется в «материализовавшийся лунный луч» по имени Сираэль, выдающееся творение алхимика Бренека, но, к сожалению, совершенно фригидное существо. Но наиболее впечатляющими были представления, созданные двумя гениями V+W. По записям их песен и по фильмам с их участием может показаться, что они — всего лишь чешские подражатели Фланагана и Аллана, однако их выступления, в особенности импровизированные сценки, исполняемые перед опущенным занавесом, несли в себе достаточное интеллектуальное наполнение, при этом роль одного так резко отличалась от роли другого, что выдающиеся лингвисты Роман Якобсон и Ян Мукаржовски, основатели знаменитого Пражского лингвистического кружка, проанализировали их диалоги и взаимодействие с точки зрения бинарных оппозиций, классического понятия структурализма.

Мало где в Европе найдем мы улицы, столь насыщенные семиотически, а описали мы далеко не все, — мы еще не сказали о вездесущих изображениях Мадонны с младенцем и Яна Непомуцкого, святого покровителя Праги, биография которого несколько сомнительна, — эти фигуры можно видеть на каждом втором здании старых районов города; кажется, будто здесь постарались не оставить ни единой свободной ниши. Такого рода знаки — давно уже утратившие первоначальное прикладное значение и теперь просто украшающие здания, ибо под вывесками почти везде вы найдете только рестораны и сувенирные лавочки — попадаются отнюдь не только в районе Мала Страна и в Старом Городе; мы увидим, что здания Нового Города, района Винограды и других районов, построенные в стиле ар нуво, модерна или рондокубизма, часто так же воплощают в себе любопытнейшие идеологические послания.

Но важнейшим пражским символом является, несомненно, фигура человека.