Все о Праге.

Даже журнал «Литерарни новины», выпускаемый официальным Союзом писателей и до того отличавшийся конформизмом, почувствовал такую свободу, что решился выступить с критикой как цензуры, так и «социалистического реализма», а нескольким новым литературным обозрениям — «Kveten» («Май»), «Tvar» («Лицо») — некоторое время удавалось издаваться практически без контроля со стороны партии. «Тварж» было закрыто в декабре 1965 года после затяжной борьбы, в ходе которой впервые оказался в центре общественного внимания (а также внимания властей) Вацлав Гавел.

То явление, которое принято упрощенно называть «пражской весной», не возникло неожиданно из ниоткуда в феврале—марте 1968 года, оно было подготовлено длительным «инкубационным периодом», начавшимся в конце 1950-х, в котором, в соответствии с национальной традицией, решающую роль играли интеллектуалы в самом широком смысле слова. Как и движение национального пробуждения, происходившее в прошлом, новое пробуждение 1960-х годов стало в первую очередь делом интеллектуалов, а затем постепенно обрело поддержку остальных, и наконец, по самым осторожным оценкам, на его стороне оказалось около 90 процентов населения страны.

Начали появляться ранее не публиковавшиеся романы, и читатели хватали любые новые книги, если в них обнаруживался хотя бы какой-то намек на критику «реального социализма», который, как заявляли в начале 1960-х годов партийные руководители, уже был достигнут; именно в тот период в Праге впервые начали выстраиваться огромные очереди на улицах перед книжными магазинами (ставшие теперь достоянием прошлого), — это случалось в те дни, когда в продаже появлялись романы Клима, Кундеры, Шкворецкого и других подобных авторов.

Тайге не был удостоен некролога; вместо этого в коммунистическом искусствоведческом обозрении «Tvorba» («Творчество») появилась обличительная статья в трех частях под заголовком «Тайгевщина — троцкистская агентура в нашей культуре». Примерно в то же время Константин Библ, еще один из бывших членов «Деветсила» и движения сюрреалистов, покончил с собой, выбросившись из окна, — к тому времени этот способ стал уже «классическим». Наконец и Сейферта запретили публиковать на основании того, что «он не видит радости в нашем рабочем, не видит его героизма, оптимизма, замечательных новых качеств, зарождающихся в нашем народе, а также великого и счастливого будущего» — убедительный перечень обвинений с учетом того, что родом Сейферт был из Жижкова, рабочего района и сердца коммунистического движения. За три года, прошедших с момента прихода к власти, коммунисты успешно завершили то, о чем и не мечтали нацистские оккупанты: они лишили голоса, уничтожили или заставили уехать из страны практически все поколение «Деветсила», за исключением старых партийцев, с готовностью принявших новый порядок (Незвал, Нейман, Буриан, Гонзль).

«Принудительное ликование»

После событий февраля 1948 года в общей сложности 300 000 граждан Чехословакии были отстранены от общественной жизни, при этом учителя, вузовские преподаватели, врачи и другие «инженеры человеческих дш» (как Сталин называл писателей и интеллектуалов, а Иозеф Шкворецкий иронично вынес эти слова в название своего романа 1977 года) чаще остальных оказывались на урановых рудниках или же вынуждены были стать кочегарами, мойщиками окон или мусорщиками. Многие из пострадавших долгие годы до этого состояли в чешской коммунистической партии. Не следует забывать, что в отличие от других государств на Балканах и в Центральной Европе, где позднее к власти пришли коммунисты, в Чехословакии и до 1939 года существовала законная и весьма многочисленная коммунистическая партия, которая на выборах 1946 года получила 40 процентов голосов в Богемии и Моравии и 30 процентов — в Словакии. Хотя события февраля 1948 года произошли не без помощи хитрости и силы, но коммунистический режим в Чехословакии не был навязан советскими войсками, и в течение многих лет он имел существенное число сторонников из числа как рабочих, так и интеллектуалов.

Но особенное впечатление производят двойная скульптура Карела Дворжака «Подруги» (1924) и «Девушка с абсентом» Бедржиха Стефана (1924).

Многие художники переходили из группы в группу, от одного «изма» к другому; примечательно, что в период между 1900 и 1920 годами «кадровый состав» радикальных художественных движений Чехии оставался постоянным, другие же лица оставались неизменными в группах 1920— 1940 годов. Кроме того, «Деветсил» явно отличался от более ранних групп, но вот отличие, например, поэтизма от артифициализма или артифициализма от сюрреализма «неспециалистам» может быть не так и очевидно.

Большинство групп публиковали манифесты, заявляющие об их художественных и идеологических позициях, но и здесь заметно более сходства, чем различий, между ранним модернистским трактатом «Битва за завтра» Франтишка Ксавера Шалды (1905), «Манифестом поэтизма» Незвала и Тайге (1928) и «Сюрреализмом в Чехословацкой республике», опубликованном Незвалом в 1934 году в обозрении «Эпоха» («Doba»), редактором которого был Тайге. Как и в Париже, творческие люди собирались в определенное время в определенных кафе — кубисты в «Корсо», «Деветсил» в «Унионе», а несколько позже сюрреалисты стали собираться в «Славии», и небольшими тиражами выпускалось множество периодических изданий, некоторые из них просуществовали поразительно долго, другие же выдыхались после двух-трех номеров. «Модерни ревью» («Moderni revue»), основанный в 1894 году, писал о сецессион-стиле в течение всего существования этого направления, а журнал Союза изящных искусств Манеса «Свободные направления» («Volne smery», учрежден в 1896 году) оставался средоточием идей модернизма и издавался весь соответствующий период.

В такой книге, как наша, нет никакой возможности представить хронологически всю историю чешского модернизма даже в отношении одной только Праги: слишком много было в эту эпоху прекрасных живописцев, групп, манифестов, выставок и обозрений, и так же много движений, теорий и «измов», что совершенно не способствует полноте и ясности изложения. В такой ситуации нам лучше уделить внимание тем силам и условиям, под действием которых сформировались пражская живопись и другие художественные формы эпохи модерна, а затем выделить двух-трех художников и рассказать о них по отдельности. В первую очередь встает вопрос о зарубежном, в особенности французском влиянии. Бесспорно, в общем движении чешского искусства первой половины XX века от ар нуво и символизма, через кубизм и экспрессионизм, к сюрреализму отражалось как в зеркале развитие французского искусства (при этом чувствовалось также и значительное немецкое влияние), и, не имея воодушевляющего примера Парижа, движение модернизма в Праге могло бы никогда не выйти за рамки провинциальности. Но тем не менее это произошло. Почти все заметные чешские художники XX века в тот или иной период побывали в Париже, а для некоторых, по их собственной воле или под давлением обстоятельств, этот город стал постоянным или почти постоянным местом жительства, назовем самых известных: Муха (с 1889 по 1904 год), Франтишек Купка (с 1895-го до своей смерти в 1957 году), Йозеф Шима (с 1921 по 1971 год), а также замечательная Мария Черминова, она же Туайен, жившая в Париже со своим спутником, живописцем и фотографом Индржихом Штирски, с 1925 по 1929 год, а затем вновь, после смерти Штирски, с 1947 года до самой своей кончины в 1980 году. Другие черпали вдохновение и преодолевали творческий кризис благодаря поездкам в Париж, — среди прочих следует отметить Иозефа Чапека (1910—1911), Эмиля Филла (1910) и Богумила Кубишта (1909-1910). Многие поэты и писатели совершали паломничества в город, который явно считали первоисточником творчества: Карел Тайге (1922), Ярослав Сейферт (1923) и, конечно же, Витезслав Незвал, который стал считаться, благодаря своей поэме «Акробат» 1927 года, поэтом Парижа, в той же степени, как потом его будут называть поэтом чешской столицы, после появления поэмы «Прага с пальцами дождя» (1936).

Статуя, несомненно, сыграла важную роль в ходе кампании по причислению Непомука к лику блаженных, которое состоялось в 1721 году, через два года после вскрытия его могилы. «Чудом» сочли то, что язык будущего святого, розовый и свежий, как у новорожденного, был обнаружен неповрежденным внутри черепа, в заполненной землей ротовой полости. Эти мощи — судя по всему, это был все же фрагмент мозговой ткани — с большой помпой и соответствующими церемониями выставлялись при причислении Яна к лику блаженных; считается, что «язык» ныне находится в громоздкой серебряной раке с останками «святого», которая стоит в соборе Святого Вита; в стеклянной шкатулке явно заметен какой-то неопределенный фрагмент розовой плоти, и на этот предмет со значением указывает фигурка ангелочка. Разве не может этот чудом сохранившийся «язык» не напомнить — по крайней мере, тем жителям Праги, которые знакомы с историей своего города, — о несчастном Яне Ессенском, которому за век до того язык вырвали и прибили к отрубленной голове, которую выставили на всеобщее обозрение и так держали в течение десяти или более лет? Но ведь и «депонтификация» (сбрасывание с моста) Непомука странным образом напоминает различные дефенестрации, случившиеся в беспокойном прошлом города? Не стал ли весь процесс причисления к лику блаженных напоминанием о мученичестве Гуса, то есть как раз о том, что церковь пыталась подавить, найдя альтернативу?