Все о Праге.

На следующий день (воскресенье, 19 ноября) на другом собрании, в Драматическом клубе, где присутствовали многие из подписавших «Хартию-77», а также представители других диссидентских групп, была учреждена «зонтичная организация», названная Гражданским форумом, а председателем ее стал Вацлав Гавел. Именно в этот момент, спустя более века после открытия Национального

театра, пражские театральные круги стали по-настоящему играть важнейшую для нации роль, которую они до этого так часто себе приписывали.

Начиная с этого момента события приобрели необратимый характер. Во вторник 21 ноября Гавел обратился к огромной толпе на Вацлавской площади с балкона издательства «Мелантрих», — такое интеллектуально-литературное место вполне подходило для воссоединения писателя и народа. В среду 22 ноября театр «Латерна магика», по инициативе его главного режиссера, выдающегося мастера сценографии Иосефа Свободы (см. главу 5), стал штабом Гражданского форума, а на другом собрании в тот же вечер, у статуи святого Вацлава, актер и режиссер Мирослав Махачек заявил о том, что Национальный театр встает на сторону дела диссидентов. Певцы — ветераны 1968 года, такие как Марта Кубишова, бесплатно давали открытые концерты, как и новые менестрели с электрогитарами — голос бунтующей молодежи: «PIastic People», «Elektra», «Extempore», «Stehlik».

Вполне вероятно, что все эти художники были знакомы с популярной книгой Юлиуса Зейера «Три легенды о Распятии», опубликованной в 1895 году. Одна из этих историй повествует о молодом чешском поэте Инултусе (что означает «неотмщенный»), познакомившемся с некой донной Флавией из Милана, которая пожелала заказать у художника портрет Инултуса в виде Христа «вместе со всей той бесконечной болью, что живет в твоем сердце». Инул-тус соглашается, отправляется вместе с ней в студию художника по имени Гвидо, раздевается, и его привязывают к деревянному кресту, и так, час за часом, день за днем донна Флавия наблюдает, как Гвидо пишет портрет. Пока Инултус позирует, «его начинает охватывать некое безумие. Его пылкое воображение навеяло ему мысль: он избран Богом для искупления мученичеством на кресте многострадальной Богемии». Ради большего «реализма», донна Флавия требует потуже затянуть связывавшие его веревки, и из запястий и лодыжек у него начинается сильное кровотечение, а когда, в кульминационный момент, Флавия закалывает его прямо в сердце, он в экстазе объявляет, что приносит свою жизнь в жертву Богемии: «Ради тебя, мой народ, я отдаю свою кровь. О Боже мой, прими это как искупление!» Эта смесь эротизированного христианства и мазохистского национализма увлекла целое поколение, в том числе, несомненно, и друга Зейера, Франтишека Билека (см. главу 5), который стал одержим, по его же словам, «идеей о том, что чешские земли есть место жертвоприношения, где самые великие жертвы восторженно пылают, будто на алтаре, — начиная с прихода чехов на эти земли и до их поражения при Белой Горе».

Белая Гора — как Голгофа, чешский народ — как Христос: именно это клише чешского национализма Билек многократно и ярко воплощает в своих скульптурах, таких, как «Мера» (1917), где мужчина с молотом измеряет Христа, чтобы сделать крест, или в нескольких вариантах «Пахоты крестом» (1892, 1900), где сам крест становится плугом, который чешский народ должен с трудом толкать и тянуть через поле: всякий чех, видя эти резные панно, уловит аллюзию к образу пахаря Пржемысла, мужа Либуше и основателя первой правящей династии Богемии. Нет, наверно, в Европе страны, кроме Польши, в которой Распятие сохранило большую художественную жизненность вне зависимости от религиозных взглядов населения. Когда в 1977 году после допроса в полиции умер Ян Паточка, двое музыкантов из группы «The Plastic People of the Universe» положили на его могилу терновый венец: этот величайший христианский символ объединил всех — и верующих, и неверующих.

Среди подписавших «Хартию» были представители самых различных сфер, при этом, как и следовало ожидать, тон задавали интеллигенция и преданные своей вере прихожане церквей. Представляя собой «неполитическую политику» (Ладислав Хейданек), «Хартия-77» превратилась, по словам одного из подписавших документ, Вацлава Бенды, в «параллельный полис», параобщество со свободной структурой, чья функция в некотором смысле состояла в том, чтобы стать заложниками остального общества. «Хартия-77», как сказал еще один из подписавших, Вилем Пречан, составляла «маленький остров гражданской активности в море, где подавляющее большинство уже приспособилось к ситуации». Подписав «Хартию», участники добровольно покидали «серую зону», в которой по-прежнему обитали большинство чехов, не поддерживавших и не оспаривавших (если не считать швейковских маневров) систему, которую они считали одновременно и отвратительной, и неизбежной. Рискнув выбраться из «серой зоны», подписанты оказывались в значительно более опасном черно-белом мире, но многие находили его бодрящим, и обитать там было удивительно легко. «Они помогли мне тем, что вели себя так глупо, — сказал бывший учитель, участник «Хартии», Ян Урбан, о своих бывших работодателях. — Из-за них все стало так просто. Их поведение заставило меня взорваться, и взрывом меня перенесло на другую сторону баррикады. Когда теряешь работу, то неожиданно оказывается, что все становится намного легче».

Участники «Хартии», по сути, предлагали себя в жертву ради своих сограждан, которые, как обычно, вели себя крайне осторожно. Некоторым из представителей движения действительно пришлось поплатиться жизнью; так, один рабочий, участник «Хартии», покончил с собой, когда оказываемое на него давление стало невыносимым, а смерть философа Яна Паточки, как мы уже знаем, была явно связана с мучительным допросом, которому подвергла его полиция в марте 1977 года. В «Хартии-77» были представлены достаточно известные люди, в первую очередь Гавел, а также певица Марта Кубишова и Иван Ироус из «The Plastic People» — и режим старался внушить народу, что эти люди — привилегированные личности, просто стремящиеся прославиться. Собственно говоря, за границей участники «Хартии» получали большую поддержку, чем на родине, — чехи, всю жизнь обитавшие в «серой зоне», с негодованием воспринимали духовное благородство тех, в ком видели людей значительно более достойных, чем они сами.

Особое внимание привлекали две группы, не желавшие менять или скрывать свое название; это были «D6 307» и сыгравшие важнейшую роль «Plastic People of the Universe. В состав этой группы из девяти человек, возглавляемой гитаристом и вокалистом Миланом Главсой, входили флейта, кларнет и скрипка, а также гитара, саксофон и синтезатор: в этом видна типично чешская манера осваивать и переделывать в национальном духе зарубежный музыкальный стиль. Духовным лидером и художественным руководителем был молодой тогда Иван Йироус, интеллектуал-диссидент; в своей статье, опубликованной самиздатом в 1975 году, он писал о зарождающемся музыкальном ан-дерграунде как о «сообществе взаимопомощи людей, желающих жить иначе», «культуре, не зависимой ни от официальных каналов коммуникации, ни от официально принятой иерархии ценностей». Это было явным предвестником появившегося несколько позже, под воздействием «Хар-тии-77», понятия о диссидентстве как о «параллельном государстве», действующем за рамками и, хотя это и не говорилось напрямую, против установившихся структур; Режиму уже этого оказалось достаточно, чтобы отправить Иироуса и еще нескольких музыкантов из «Plastic» и других групп под суд, состоявшийся в сентябре 1976 года.

Процесс состоялся в здании суда на Кармелитской улице в Мала Страна, но удивительно, что режим позволил Вацлаву Гавелу присутствовать в качестве наблюдателя. В написанной по следам событий статье, которая, конечно же, называлась «Процесс» (октябрь 1976 года), Гавел порицал «раздутую, узколобую власть, преследующую все, что не вписывается в ее стерильные представления о жизни, — все необычное, рискованное, развившееся самостоятельно и непродажное», все то, что, по словам одного из представителей защиты, Павла Заичека, происходило из «более глубокого пласта существования», чем официальная идеология партии. Процесс, по словам Гавела, в действительности стал «страстным спором о смысле человеческого существования, рассмотрением насущных вопросов о том, чего следует ожидать от жизни», — эти вопросы сначала поднимались в творчестве «Plastic» и других подобных групп, а затем их начинали задавать и их сторонники, выявившиеся по ходу суда, «особое, импровизированное сообщество, — как писал Гавел, — сообщество людей не только более чутких, общительных и доверяющих друг другу; оно было, необыкновенным образом, еще и демократично». Иироус, не в первый и не в последний раз, был приговорен к нескольким месяца тюремного заключения; важная роль этого процесса состояла, во-первых, в том, что он позволил выкристаллизоваться отчуждению от режима, а эту потребность испытывали десятки тысяч молодых людей, до этого «аполитичных», а во-вторых, в том, что процесс стал рассадником идей «Хартии-77», появившейся в начале следующего года.

Наиболее ярким «чешским» джазовым музыкантом является в наши дни мультиинструменталист Иржи Стивин (род. в Праге, 1942), чьи произведения представляют собой поистине алхимическое соединение несопоставимых музыкальных элементов, как, например, в его альбоме 1995 года «Alchymia Musicae», где сочетается джаз, вокал и классические струнные квартеты. В последнее время к ним добавились и мотивы богемской и моравской народной музыки: наконец-то старое противостояние саксофона и цимбала себя исчерпало. Музыка Стивина является одновременно и авангардной, и глубоко традиционной: дух Арчимбольдо и Зеленки оживает в двух больших композициях его альбома 1977 года «Зодиак» — «Стихии» («Огонь», «Вода», «Воздух», «Земля») и «Настроения» («Флегматики», «Сангвиники», «Меланхолики», «Холерики»).

«Plastic People»: пражские рокеры

К середине 1970-х «угроза джаза» была в значительной степени нейтрализована, джаз подавили, частично легализовав и причесав. Но в это время возникла новая форма музыкальной оппозиции, обладавшая много более опасным потенциалом, — это была рок-музьжа, и не только зарубежных групп, диски которых ввозились в страну незаконно, а кассеты размножались пиратским образом и слушались тайком, но и представлявших еще большую угрозу для режима местных групп, иногда менявших названия чуть ли не каждый месяц, чтобы избежать преследований. В ответ на это власти в 1973 году объявили «тяжелый рок» вне закона — просто иметь у себя пленки запрещенных групп было преступлением, а концерты разгоняла полиция, — в результате чего в воспетых Сметаной полях и рощах Богемии зазвучали электрогитары: любители рока выбирались далеко на природу и устраивали там мини-вудстоки.