Все о Праге.

Среди подписавших «Хартию» были представители самых различных сфер, при этом, как и следовало ожидать, тон задавали интеллигенция и преданные своей вере прихожане церквей. Представляя собой «неполитическую политику» (Ладислав Хейданек), «Хартия-77» превратилась, по словам одного из подписавших документ, Вацлава Бенды, в «параллельный полис», параобщество со свободной структурой, чья функция в некотором смысле состояла в том, чтобы стать заложниками остального общества. «Хартия-77», как сказал еще один из подписавших, Вилем Пречан, составляла «маленький остров гражданской активности в море, где подавляющее большинство уже приспособилось к ситуации». Подписав «Хартию», участники добровольно покидали «серую зону», в которой по-прежнему обитали большинство чехов, не поддерживавших и не оспаривавших (если не считать швейковских маневров) систему, которую они считали одновременно и отвратительной, и неизбежной. Рискнув выбраться из «серой зоны», подписанты оказывались в значительно более опасном черно-белом мире, но многие находили его бодрящим, и обитать там было удивительно легко. «Они помогли мне тем, что вели себя так глупо, — сказал бывший учитель, участник «Хартии», Ян Урбан, о своих бывших работодателях. — Из-за них все стало так просто. Их поведение заставило меня взорваться, и взрывом меня перенесло на другую сторону баррикады. Когда теряешь работу, то неожиданно оказывается, что все становится намного легче».

Участники «Хартии», по сути, предлагали себя в жертву ради своих сограждан, которые, как обычно, вели себя крайне осторожно. Некоторым из представителей движения действительно пришлось поплатиться жизнью; так, один рабочий, участник «Хартии», покончил с собой, когда оказываемое на него давление стало невыносимым, а смерть философа Яна Паточки, как мы уже знаем, была явно связана с мучительным допросом, которому подвергла его полиция в марте 1977 года. В «Хартии-77» были представлены достаточно известные люди, в первую очередь Гавел, а также певица Марта Кубишова и Иван Ироус из «The Plastic People» — и режим старался внушить народу, что эти люди — привилегированные личности, просто стремящиеся прославиться. Собственно говоря, за границей участники «Хартии» получали большую поддержку, чем на родине, — чехи, всю жизнь обитавшие в «серой зоне», с негодованием воспринимали духовное благородство тех, в ком видели людей значительно более достойных, чем они сами.

В 1983 году режим начал массированную атаку на рок-музыку за «распространение среди молодежи настроений, неприемлемых в рамках нашей идеологии, пропаганду философии нигилизма и отчаяния, циничный подход к жизни и всем ее ценностям». В ответ джазовая секция Союза музыкантов выступила с защитой рок-музыки, выраженной в статье «Рок на левом крыле», а выпускаемый ею бюллетень «43—10—88» (это был телефонный номер джазовой секции) стал рупором разрозненной до того контркультуры. 8 декабря 1985 года, пять лет спустя после гибели Джона Леннона, группы рок-фанатов собрались на площади Велкопреворске в Мала Страна, недалеко от Карлова моста, которую маленький мостик соединяет с островом Кампа. Стена расположенного там Приората Мальтийских рыцарей в течение нескольких лет оставалась импровизированным памятником автору «Imagine». Расписанная граффити, а 8 декабря каждого года украшаемая цветами, стена стала для мира рок-музыки аналогом места неофициального поклонения Яну Палаху на Вацлавской площади. В 1985 году демонстранты вышли с плакатами: «Когда наступит мир, Джон?», возложили цветы и зажгли свечи у подножия стены, а затем, когда собралось уже около 600 человек, направились через Карлов мост обратно на Староместскую площадь, скандируя: «Цветы, а не оружие» и «Долой армию». Это было не столь масштабное событие по сравнению с демонстрациями как 1968 года, так и теми, которые городу еще предстояло увидеть в ноябре—декабре 1989 года, но при этом оно явилось ясным знаком того, каким мобилизующим потенциалом обладала рок-музыка даже в самых неблагоприятных для нее обстоятельствах.

Если «Хартия-77» привлекла внимание международной общественности, то влиянию музыкальной контркультуры удалось выйти далеко за рамки интеллектуальной и профессиональной элиты. Своими бездарными попытками взять под контроль образ жизни и музыкальные вкусы поколения, выросшего после 1968 года, режим сам провоцировал рост количества своих противников (состоявших в основном из тех, кому еще не было тридцати), которые отстранили его от власти в ноябре 1989-го (см. главу 8). «Революция» была «бархатной» не только в силу того, что совершилась ненасильственными методами, но и потому — так, по крайней мере, настаивают чехи, — что совершалась она в той же степени с именем «Velvet Underground», как и с именем Вацлава Гавела. «Бархатная революция» стала, возможно, единственной в истории революцией, совершившейся с помощью музыки, под музыку и во имя музыки, и явилась, таким образом, кульминацией традиционного для Чехии слияния музыки и свободы, начало которому положили Сметана, Дворжак и Яначек. И хотелось бы верить, они смогли бы узнать в мрачно-обреченном речитативе «Plastic» некое отдаленное эхо столь любимой ими народной музыки Богемии и Моравии.

Все участники «Хартии» согласны с тем, что катализатором послужил именно процесс над Иироусом и «Plastic», а также последовавшее за ним в сентябре 1976 года образование групп поддержки, на основе которых в январе 1977 года и возникла «Хартия-77».

В условиях почти не прекращавшихся притеснений со стороны правительства, «The Plastics» и другие альтернативные группы — «Stehlik», «Extempore», «Elektra» — продолжали выступать и записывать альбомы в условиях той или иной степени секретности. Слушать их музыку и использовать атрибуты музыкального диссидентства — джинсы, футболки, иные волосы либо бритая наголо голова — по теории Иироуса и его сторонников означало «контрсоциализацию», способ свести на нет идеологические установки, насаждаемые режимом. Выпивка и, если удавалось достать, наркотики также составляли часть мощной оппозиционной культуры, создававшей музыкальное воплощение «параллельного государства», придуманного философом «Хартии-77» Вацлавом Бендой. Выдающимся памятником чешской музыкальной контркультуры можно считать альбом «Plastic» «Hovezi porazka» («Бойня»), тайно, по частям записанный в 1983—1984 годах — сначала в доме родителей одного из участников группы, Яна Брабеца, окончательная же версия создавалась в квартире клавишника, Иозефа Яничека, на улице Подскалска (Новый Город).

Особое внимание привлекали две группы, не желавшие менять или скрывать свое название; это были «D6 307» и сыгравшие важнейшую роль «Plastic People of the Universe. В состав этой группы из девяти человек, возглавляемой гитаристом и вокалистом Миланом Главсой, входили флейта, кларнет и скрипка, а также гитара, саксофон и синтезатор: в этом видна типично чешская манера осваивать и переделывать в национальном духе зарубежный музыкальный стиль. Духовным лидером и художественным руководителем был молодой тогда Иван Йироус, интеллектуал-диссидент; в своей статье, опубликованной самиздатом в 1975 году, он писал о зарождающемся музыкальном ан-дерграунде как о «сообществе взаимопомощи людей, желающих жить иначе», «культуре, не зависимой ни от официальных каналов коммуникации, ни от официально принятой иерархии ценностей». Это было явным предвестником появившегося несколько позже, под воздействием «Хар-тии-77», понятия о диссидентстве как о «параллельном государстве», действующем за рамками и, хотя это и не говорилось напрямую, против установившихся структур; Режиму уже этого оказалось достаточно, чтобы отправить Иироуса и еще нескольких музыкантов из «Plastic» и других групп под суд, состоявшийся в сентябре 1976 года.

Процесс состоялся в здании суда на Кармелитской улице в Мала Страна, но удивительно, что режим позволил Вацлаву Гавелу присутствовать в качестве наблюдателя. В написанной по следам событий статье, которая, конечно же, называлась «Процесс» (октябрь 1976 года), Гавел порицал «раздутую, узколобую власть, преследующую все, что не вписывается в ее стерильные представления о жизни, — все необычное, рискованное, развившееся самостоятельно и непродажное», все то, что, по словам одного из представителей защиты, Павла Заичека, происходило из «более глубокого пласта существования», чем официальная идеология партии. Процесс, по словам Гавела, в действительности стал «страстным спором о смысле человеческого существования, рассмотрением насущных вопросов о том, чего следует ожидать от жизни», — эти вопросы сначала поднимались в творчестве «Plastic» и других подобных групп, а затем их начинали задавать и их сторонники, выявившиеся по ходу суда, «особое, импровизированное сообщество, — как писал Гавел, — сообщество людей не только более чутких, общительных и доверяющих друг другу; оно было, необыкновенным образом, еще и демократично». Иироус, не в первый и не в последний раз, был приговорен к нескольким месяца тюремного заключения; важная роль этого процесса состояла, во-первых, в том, что он позволил выкристаллизоваться отчуждению от режима, а эту потребность испытывали десятки тысяч молодых людей, до этого «аполитичных», а во-вторых, в том, что процесс стал рассадником идей «Хартии-77», появившейся в начале следующего года.

Наиболее ярким «чешским» джазовым музыкантом является в наши дни мультиинструменталист Иржи Стивин (род. в Праге, 1942), чьи произведения представляют собой поистине алхимическое соединение несопоставимых музыкальных элементов, как, например, в его альбоме 1995 года «Alchymia Musicae», где сочетается джаз, вокал и классические струнные квартеты. В последнее время к ним добавились и мотивы богемской и моравской народной музыки: наконец-то старое противостояние саксофона и цимбала себя исчерпало. Музыка Стивина является одновременно и авангардной, и глубоко традиционной: дух Арчимбольдо и Зеленки оживает в двух больших композициях его альбома 1977 года «Зодиак» — «Стихии» («Огонь», «Вода», «Воздух», «Земля») и «Настроения» («Флегматики», «Сангвиники», «Меланхолики», «Холерики»).

«Plastic People»: пражские рокеры

К середине 1970-х «угроза джаза» была в значительной степени нейтрализована, джаз подавили, частично легализовав и причесав. Но в это время возникла новая форма музыкальной оппозиции, обладавшая много более опасным потенциалом, — это была рок-музьжа, и не только зарубежных групп, диски которых ввозились в страну незаконно, а кассеты размножались пиратским образом и слушались тайком, но и представлявших еще большую угрозу для режима местных групп, иногда менявших названия чуть ли не каждый месяц, чтобы избежать преследований. В ответ на это власти в 1973 году объявили «тяжелый рок» вне закона — просто иметь у себя пленки запрещенных групп было преступлением, а концерты разгоняла полиция, — в результате чего в воспетых Сметаной полях и рощах Богемии зазвучали электрогитары: любители рока выбирались далеко на природу и устраивали там мини-вудстоки.