Все о Праге.

Наиболее ярким «чешским» джазовым музыкантом является в наши дни мультиинструменталист Иржи Стивин (род. в Праге, 1942), чьи произведения представляют собой поистине алхимическое соединение несопоставимых музыкальных элементов, как, например, в его альбоме 1995 года «Alchymia Musicae», где сочетается джаз, вокал и классические струнные квартеты. В последнее время к ним добавились и мотивы богемской и моравской народной музыки: наконец-то старое противостояние саксофона и цимбала себя исчерпало. Музыка Стивина является одновременно и авангардной, и глубоко традиционной: дух Арчимбольдо и Зеленки оживает в двух больших композициях его альбома 1977 года «Зодиак» — «Стихии» («Огонь», «Вода», «Воздух», «Земля») и «Настроения» («Флегматики», «Сангвиники», «Меланхолики», «Холерики»).

«Plastic People»: пражские рокеры

К середине 1970-х «угроза джаза» была в значительной степени нейтрализована, джаз подавили, частично легализовав и причесав. Но в это время возникла новая форма музыкальной оппозиции, обладавшая много более опасным потенциалом, — это была рок-музьжа, и не только зарубежных групп, диски которых ввозились в страну незаконно, а кассеты размножались пиратским образом и слушались тайком, но и представлявших еще большую угрозу для режима местных групп, иногда менявших названия чуть ли не каждый месяц, чтобы избежать преследований. В ответ на это власти в 1973 году объявили «тяжелый рок» вне закона — просто иметь у себя пленки запрещенных групп было преступлением, а концерты разгоняла полиция, — в результате чего в воспетых Сметаной полях и рощах Богемии зазвучали электрогитары: любители рока выбирались далеко на природу и устраивали там мини-вудстоки.

Удивительно, но эти и подобные им джазовые коллективы продолжали выступать и после марта 1939 года, но в 1941-1942 годах Германия понесла большие потери на Восточном фронте, в связи с чем исполнение свинга и танцы под эту музыку были официально запрещены, а нацистская пропаганда обрушилась на этот стиль, обвиняя его в «негритянской распущенности» и «жидо-масонских завываниях». Но, как пишет Иозеф Шкворецкий (род. 1924), чье предисловие к собственному роману «Бас-саксофон» (1978) представляет собой лучший анализ джазовой сцены в Чехословакии, любители продолжали слушать джаз по радио Стокгольма, единственной из иностранных станций, вещавших не на немецком языке, которую не глушили фашисты. Джаз-бэнды продолжали выступать на полулегальном положении, — при необходимости приходилось, например, маскировать «Saint Louis Blues», называя его «The song of Resetova Lhota» («Goin to Resetova Lhota / Goin to see my Aryan gal…» — «Иду на Решетова Лхота, иду к моей арийской девочке»), а молодые чехи продолжали танцевать джайв и свинг, как сумасшедшие, на всех танцплощадках, которые им удавалось найти. С 1941 по 1945 год, по словам Шкворецкого, джаз был «святым даром, не знающим границ», а издававшийся в Праге журнал «ОК» («Okruzni Korespondence», или «Периодическая корреспонденция») выпускал распечатываемый под копирку на пишущей машинке джаз-бюллетень, который развозили подпольным любителям джаза «милые krystynky на велосипедах, модные девочки-подростки тех печальных времен». Это был поистине «шикарный сезон» — так же назывался и еще один сборник рассказов Шкворецкого о джазе — для богемских любителей джаза.

Но наиболее поразительной деталью театра и поныне остается девиз, расположенный над авансценой: «Народ — себе», то есть имеется в виду, что этот дар народ преподнес сам себе, тем самым совершив поистине основополагающее деяние и создав (или воссоздав) себя в качестве полноценного, великого народа. Мало в каких европейских столицах есть светские здания, в такой степени нагруженные сакральным значением, и, как сказал Ригер в своей речи на торжественном открытии, все, кто приходят сюда, и зрители, и исполнители, должны вести себя «как жрецы и жрицы в этих святых стенах, ставших свидетельством пожертвований бедных вдов, рабочих и других патриотов, которым, возможно, так и не удалось увидеть это монументальное здание, возведенное благодаря их вкладу». Конечно, участвовали в этом также и банки, и страховые компании, но все же мы скажем, что ни в одном крупном городе, за исключением Сиднея, поход в оперу не несет в себе такого квазисакраментального характера, каким он до сих пор отличается в Праге.

В основе драматизма и своеобразия внешнего облика Праги лежит баланс постоянной напряженности дополняющих друг друга резких прямых (готика и модерн) и плавных изогнутых линий (барокко), прихотливая гармония строгости, жесткости и изобильной роскоши. Это сочетание можно прочесть как застывшее на лице города архитектурное выражение противоборства различных, но объединенных в истории страны сил — противостояние католиков и протестантов, австрийцев и богемцев, «немцев» и «славян», Центральной Европы и лежащей за ее пределами Большой Европы. Не даром же так называемый «народный» стиль в архитектуре 1920-х годов, стремившийся в высшей степени сплавить в себе все эти компоненты, именовался также «рондокубиз-мом» и сочетал в себе прямые и изогнутые линии, символизируя национальную гармонию и целостность.

Вывески и статуи

Прага является поистине одним из наиболее «читаемых» городов, даже для тех туристов, кому, как и автору этой книги, чешский язык кажется практически полностью недоступным набором звуков, из которых мгновенное понимание вызывает лишь волшебное слово «Пилзнер», — по прихоти судьбы культовое местное пиво, настолько же значимое для чехов, как «Гиннес» для ирландцев, до сих пор носит свое первоначальное немецкое наименование.

Гуляя в старых районах города, занятно «коллекционировать» старинные вывески на магазинах и жилых домах, придающие зданиям удивительное своеобразие и превращающие их в «слова», составляющие «предложения», — улицы. Так, на кишащей туристами улице Нерудовой, ведущей от Маластранской площади к Граду, можно заметить на доме № 6 — так называемый дом «У Красного Орла» — изображение соответствующей птицы на вершине горы; на № 12, дом «У Трех Скрипок», где некогда

жили несколько поколений скрипичных мастеров семьи Эдлингеров, вы увидите, естественно, три скрещенных скрипки, изображенных на голубом фоне, тогда как вывеска дома № 16, где когда-то располагалась лавка ювелира Шуманна, изображает золотой кубок — один из вариантов мотива чаши, то и дело встречающегося во всех частях города, по причинам, о которых будет рассказано далее. Золотой ключ и золотая монета украшают вывески домов № 27 и 28 — в Праге, считающейся городом алхимиков, тема золота также присутствует повсюду, — тогда как на доме № 34 (дом «У Золотой Подковы») живописная вывеска изображает святого Вацлава верхом; когда-то одно из копыт нарисованного коня было подковано «настоящей» золотой подковой. На верхнем конце улицы вы увидите дома, украшенные вывеской с красным львом, у которого в лапах когда-то была золотая чаша; на вывеске еще одного дома изображен рак, которого неплохо было бы снова покрасить в его первоначальный, зеленый, цвет; красивее всех кажется вывеска с элегантным белым лебедем на голубом фоне.

Из этих наиболее известных пражских образов и действующих лиц — а кое-что мы уже сказали и о стиле города — и складывается традиционный портрет Праги, и их же изо всех сил рекламирует масштабная туристическая индустрия Праги; всему этому мы уделим внимание в главах нашей книги, хотя во многих случаях наша точка зрения будет намного более скептичной, чем у других авторов. Много, даже слишком много, уже говорилось и писалось о «магической Праге», о городе, который на протяжении многовековой истории будто бы был погружен в одни лишь алхимические эксперименты, каббалистические изыскания и мудрость розенкрейцеров, при этом особо удаются местным мастерам странные существа типа зомби, вскоре восстающие против своих создателей, а первое из них, голем, веками спит где-то во чреве города, готовясь страшно отомстить то ли врагам, то ли самим жителям. Нельзя отрицать того, что Прага обладает «магическими» или «сюрреалистическими» сторонами, и город стал бы беднее — и не только в смысле доходов, приносимых туристической индустрией, — без таких мистико-фантастических наслоений. Но если этим аспектам уделить больше внимания, чем следует, — а такое можно заметить даже в лучших книгах о Праге, и даже в самой замечательной из них, работе Анджело Мариа Рипеллино «Магическая Прага» (Ripellino Angelo Maria. Magic Prague. 1973), на которую мы в значительной степени опирались, — значило бы не просто не заметить того, что многие из выдающихся жителей Праги были глубоко рациональны и человеколюбивы, но и накинуть покров экзотики и колдовства на прожитые городом реальные события, начисто лишенные всякой магии, в том числе не только на давно прошедшие эпохи, но и прежде всего на период с между 1948 и 1989 годами, воспоминания о котором, похоже, странным, поистине магическим образом вычеркнуты, по меньшей мере из памяти горожан и города.