Все о Праге.

Пространство социальной жизни везде и всюду колонизировалось растущим большинством и наполнялось символами его численного, морального и идеологического превосходства, достигнутого после того, как чехи добились реальной политической власти. Везде и всюду немецкоговорящие сталкивались с неизбежным фактом: для чешскоговорящего большинства народ (narod) и страна (vlast) были понятиями разными, и пусть уже многие поколения некого народа обитают в стране, народ этот так и не становится подлинной частью нации. Некоторые немецкоговорящие просто начали выдавать себя за чехов; интересно, что именно так поступили двое основателей спортивного общества «Сокол», имевшего агрессивно-националистический характер, Мирослав Тирш (урожденный Фридрих Эммануэль Тирш) и Индржих (прежде Генрих) Фюгнер. А те, кто не последовал столь удобному этнолингвистическому преображению, все более чувствовали себя в родном городе чужаками.

У пражских немцев, в отличие от их соплеменников на западе страны, не было возможности (которой некоторые будущие судетские немцы пользовались до самого 1914 года) идентифицировать себя с Берлином, а не с Веной и просто покинуть Прагу, позволив немецкоязычному меньшинству окончательно раствориться и исчезнуть в чеш-скоязычном большинстве. Лозунг «Heim ins Reich!» («Домой, в рейх!») — тогда и позже следовал за неизбежным выводом: «Los von Prag!» («Прочь из Праги!») Немецкоязычные жители начинали ощущать сомкнувшуюся вокруг них осаду: даже в самом сердце расселения их общины, в районе вокруг Вацлавской площади и Am Graben (На Пржикопе), доля немцев среди остального населения сократилась с половины (в 1850 году) до трети (в 1900 году), а в 1910 составляла всего лишь пятую часть. В отчаянии оставшиеся держались за свой культурный бастион, немецкое казино на Am Graben, регулярно становившееся мишенью для чешских демонстрантов, образовали свое спортивное общество «Дойчер Турнферайн», в противовес доминировавшему «Соколу» (немаловажно, что Конрад Хенляйн, будущий предводитель судетских немцев, начал свою карьеру в качестве тренера по гимнастике), и, кончено же, отправляли детей учиться в немецкоязычные школы.

Когда произойдет это простое чудо, Наши реки станут источать из себя золото, Прощай, прощай, шарлатан; поприветствуй От нас наступающий век.

В действительности в этих домишках жили слуги; правда, здесь же, будто в горниле, свершалась алхимия словесная: в доме номер 6 творил Ярослав Сейферт, неподалеку — Франц Кафка, в 1916 году написавший несколько рассказов, в том числе и «Сельского врача», в доме номер 22, который в то время снимала его младшая сестра Оттла. Физическое ограничение свободы и полет воображения: это сочетание можно считать непременной особенностью чешской культуры, начиная от герцога Далибора до отбывавшего тюремное наказание будущего президента Вацлава Гавела.

От замка неотделим и еще один чешский мотив, весьма зловещий, которому также была предопределена долгая история; правда, начало свое он берет не здесь. 23 мая 1618 года группа разъяренных протестантов под предводительством немецкоговорящего графа Матиаса Турна поднялась по холму к замку, чтобы выразить протест против ряда антипротестантских мер, вводимых новым императором и королем Фердинандом II. Там их встретили представители императора. Завязалась перепалка, завершившаяся тем, что двоих сторонников императора Ярослава Мартиница и Вилема Славату (обратите внимание на то, что имена эти — чешские: религиозные и политические конфликты в Богемии никогда не ограничивались национальным воп-, росом) схватили и выбросили из окна канцелярии. Когда же попытался ускользнуть секретарь Иоганн (или Филипп) Фабрициус, его также швырнули в ров под окнами. Все трое после падения выжили, — по мнению протестантов, благодаря тому, что приземлились в навозную кучу, католики же говорили, что Пресвятая Дева Мария поймала их своим небесным плащом. В Георгиевском монастыре можно видеть интересную картину 1620-х годов, изображающую всех троих парящими над землей на неких ангельских парашютах. В руках у выброшенных из окна горят свечки (позднее Славата получил дворянский титул «фон Хоенфаль», то есть «барон, упавший с высоты»), а скелет, олицетворяющий смерть, огорченно отворачивается, поскольку они ему не достанутся; вскоре смерть получила компенсацию в ходе тридцатилетнего общеевропейского конфликта, толчком к которому стал этот самосуд, благополучно закончившийся для его жертв. Это и была вторая (иногда считающаяся третьей или даже четвертой) пражская дефенестрация, которая, как мы затем увидим, оказалась далеко не последней. А Кафка, преследуемый мыслями о том, не покончить ли ему с собой, выпрыгнув из окна, или же задумывавшийся о нефатальном «прыжке из высокого окна на мокрую от дождя землю», регулярно спал, дома или в гостиницах, с открытым окном, и в этом скрывалась не забота о здоровье, а угроза и искушение.

В часовне имеется вход в расположенный выше коронационный зал, где хранятся королевские регалии Богемии (с момента их возвращения из Вены в 1868 году); дверь в зал закрывается на семь разных замков — снова библейская тема, — за них отвечают семь человек, начиная с самого президента республики. С 1900 года регалии были открыты для публики всего восемь раз (в последний раз это произошло в 1993 году, после «бархатного развода» Чешской республики со Словакией); как гласит живучая легенда, смерть ожидает всякого, кто, подобно райхс-протектору Рейнхарду Гейдриху в 1942 году (вскоре убитому) попытается самовольно попасть туда.

После битвы у Белой Горы победившие австро-католики «восстановились в правах владения» собором; при этом они, как и позднее в случае с Карловым мостом, стремились не столько подавить культ Вацлава, сколько подчистить его в соответствии с целями Контрреформации. С другой стороны, едва ли можно было ожидать, что они никак не увековечат свою победу, — и они сделали это, разместив вокруг алтаря несколько прекрасных резных панелей, изображающих различные этапы их триумфа. Из-за громоздкого серебряного сооружения, в котором хранятся останки, как принято считать, Непомука, большей части резных изображений сейчас не видно; на той панели, которую можно разглядеть лучше всего, изображены армии протестантов, отступающие после битвы у Белой Горы под предводительством своего ненадежного Зимнего короля, Фридриха Пфальцского (Палатинат), идущие из Мала Страна через Карлов мост в Старый Город, а оттуда в изгнание. Надпись на этой резной картине, установленной в 1630 году, гласит: «Irruit super eos formido et pavor» («Напал на них страх и ужас» (Исх 15:16); при этом вместо будущего времени употреблено прошедшее, как будто пророчество уже сбылось), будто вся протестантская Богемия в ужасе бросилась на другой берег Влтавы.

Гуситы все более дробились на обособленные секты, наиболее примечательной из которых было пацифистское сообщество Братьев, к которому принадлежал Коменский; другие же группы в XVI веке примкнули к новым, чисто протестантским церквям, большинство из которых возникло в Германии. В Богемии, входившей в число огромной территории, управляемой Рудольфом II (1576—1611), лишь одна восьмая часть подданных исповедовала католицизм в его ортодоксальной форме. Рудольф для видимости поддерживал различные договоры и соглашения, обеспечивающие религиозную свободу протестантским, гуситским и близким к гуситскому движению церквям, но в действительности был сторонником возвращения католицизма; его преемники, Матиаш и Фердинанд Штирский, ставший королем Богемии в 1618 году, проводили эту политику уже открыто. Принятые Фердинандом меры антипротестантского характера стали непосредственной причиной второй (или, по некоторым другим подсчетам, третьей или даже четвертой) пражской дефенестрации, о которой речь пойдет далее, в разделе, посвященном Градчанам, — она же, в свою очередь, пусть и опосредованно, привела к битве при Белой Горе, состоявшейся двумя годами позже. После поражения в битве были казнены двадцать семь гуситских вождей — через отсечение головы или через повешение, в зависимости от их статуса — на Староместской площади, 21 июля 1621 года; в тот день Ян Млыдар, палач, публично приводивший приговор в исполнение, установил в некотором роде личный рекорд, да и вся Богемия не видела большего кровопролития вплоть до чудовищных событий в Лидице в 1942 году. Головы некоторых казненных были выставлены на всеобщее обозрение на Карловом мосту и оставались там в течение более десяти лет; одному из гуситов (Яну Ессенскому, ректору Карлова университета) перед казнью вырвали язык, который затем прибили гвоздями к голове. В анонимном стихотворении прокатолической направленности, опубликованном в 1621 году, произошедшая бойня воспевалась так:

Двенадцать голов были выставлены на обозрение

на Мостовой башне, Чтобы весь мир увидел и все узнали, кто согрешил

против короля, Кто те злополучные предводители, из-за которых

произошли страдания. На перекрестках города лежат тела четвертованных, и другие пострадали, те, чьи руки отрубили, чтобы

избавиться от предательства, их пальцы поднимались во лжи, когда они приносили

клятвы верности.

«Бархатная революция» дала возможность жителям Праги отвоевать для себя собственный город, общественные территории, на которых, после сорокалетнего перерыва, закипела жизнь, в первую очередь благодаря молодежи, тем, кому еще не было тридцати. Героем и вдохновителем революции стал Гус, а маршировали ее участники, что характерно, под сливавшиеся друг с другом мелодии гуситского гимна «Коль вы воины Господни», патриота ческих шедевров Сметаны 1874—1879 годов, воспевающих Богемию, и музыки запрещенной до этого местной панк-группы «Plastic People of the Universe». Под напором этого слитного потока голосов и стилей и обрушился в одночасье коммунистический Иерихон.

Дефенестрация; традиция выбрасывания из окон

Если и можно считать Гуса революционером, то очень неохотно действовавшим; но все же коммунисты не напрасно подчеркивали социально-политический эгалитаризм, подразумевавшийся в учении Гуса и открыто выражавшийся в словах и деяниях многих его последователей. После его смерти отношения между сторонниками Гуса и объединенными силами церкви и государства быстро испортились и в 1419 году перешли в открытую конфронтацию. В то же время и сами гуситы раскололись на две фракции — умеренную и радикальную, преобладавшие в Старом Городе и в Новом Городе соответственно. Кульминацией противостояния стали события июля 1419 года, когда толпа под предводительством Яна Желивского, радикально настроенного проповедника из церкви Богоматери-в-снегах, что неподалеку от Вацлавской площади, ворвалась в ратушу Нового Города на Карловой площади, схватила нескольких членов городского совета, враждебно относившихся к учению гуситов, и выбросила их из окна верхнего этажа (советники скончались). Тем самым было положено начало малопривлекательной пражской традиции, в тех или иных формах просуществовавшей до наших дней (в 1997 году Богумил Грабал разбился насмерть, выпав из окна больницы, — по официальной версии, он слишком далеко высунулся, когда кормил голубей); в результате произошедшего Желивский стал религиозным тираном, власть которого продержалась до 1422 года и закончилась его свержением и казнью. На здании Староместской ратуши можно видеть мемориальную доску с его именем, установленную, скорее всего, коммунистическими властями, обратившимися к религиозной истории Чехии из соображений антирелигиозного толка.