Все о Праге.

«Бархатная революция» дала возможность жителям Праги отвоевать для себя собственный город, общественные территории, на которых, после сорокалетнего перерыва, закипела жизнь, в первую очередь благодаря молодежи, тем, кому еще не было тридцати. Героем и вдохновителем революции стал Гус, а маршировали ее участники, что характерно, под сливавшиеся друг с другом мелодии гуситского гимна «Коль вы воины Господни», патриота ческих шедевров Сметаны 1874—1879 годов, воспевающих Богемию, и музыки запрещенной до этого местной панк-группы «Plastic People of the Universe». Под напором этого слитного потока голосов и стилей и обрушился в одночасье коммунистический Иерихон.

Дефенестрация; традиция выбрасывания из окон

Если и можно считать Гуса революционером, то очень неохотно действовавшим; но все же коммунисты не напрасно подчеркивали социально-политический эгалитаризм, подразумевавшийся в учении Гуса и открыто выражавшийся в словах и деяниях многих его последователей. После его смерти отношения между сторонниками Гуса и объединенными силами церкви и государства быстро испортились и в 1419 году перешли в открытую конфронтацию. В то же время и сами гуситы раскололись на две фракции — умеренную и радикальную, преобладавшие в Старом Городе и в Новом Городе соответственно. Кульминацией противостояния стали события июля 1419 года, когда толпа под предводительством Яна Желивского, радикально настроенного проповедника из церкви Богоматери-в-снегах, что неподалеку от Вацлавской площади, ворвалась в ратушу Нового Города на Карловой площади, схватила нескольких членов городского совета, враждебно относившихся к учению гуситов, и выбросила их из окна верхнего этажа (советники скончались). Тем самым было положено начало малопривлекательной пражской традиции, в тех или иных формах просуществовавшей до наших дней (в 1997 году Богумил Грабал разбился насмерть, выпав из окна больницы, — по официальной версии, он слишком далеко высунулся, когда кормил голубей); в результате произошедшего Желивский стал религиозным тираном, власть которого продержалась до 1422 года и закончилась его свержением и казнью. На здании Староместской ратуши можно видеть мемориальную доску с его именем, установленную, скорее всего, коммунистическими властями, обратившимися к религиозной истории Чехии из соображений антирелигиозного толка.

Сделав традиции гуситского движения оружием в борьбе со своим противником, коммунисты не могли предотвратить дальнейшее вращение «идеологического механизма», в результате которых та же традиция была обращена уже против них самих. Важнейшее место в гуситской традиции занимало противостояние иерархичности и коррумпированности власти; по этой причине глубоко двойственный смысл обретали многие созданные в период коммунистического правления произведения искусства — романы, пьесы, живописные полотна, скульптуры, музыка, — посвященные мученичеству Гуса и его последователей. В качестве примера можно привести потрясающий хорал «Epistola de М. Hieronymi de Praga», написанный Святоплуком Гавелкой (род. в 1925) и впервые исполненный в 1984 году; на музыку положены слова из письма одного из участников Констанцского собора, Поджио Браччиолини, касающиеся процесса над гуситом Иеронимом Пражским и его казни, состоявшейся в 1416 году. В письме Поджио дословно приводится речь проповедника, с которой тот выступил в свою защиту перед обвинителями и содержащая такие подстрекательские осуждения (и в подлиннике письма, и в хорале — текст на латыни), как, например, следующее:

Какое беззаконие! Триста сорок дней продержали меня в мрачном, промозглом подземелье, в грязи, мерзости, среди испражнений, в кандалах, лишив всего… Сам я — лишь маленький человек, слабый и запуганный, и мне предстоит быть казненным… Так погиб и святой Стефан, которого забросали камнями священнослужители, и все апостолы были осуждены на смерть не как невинные добрые люди, но как бунтовщики, клеветавшие на Господа, как злодеи, творившие преступления…

В незаурядном памятнике Гусу, созданном Ладиславом Шалоуном (1870-1946), чувствуется влияние Родена и ар нуво; открытие монумента в 1915 году было приурочено к пятисотлетию мученической гибели Гуса. Памятник изображает Гуса и его последователей стоящими на вершине горы — для чешских патриотов горы имеют важнейшее символическое значение, начиная от ставшей центром гуситского движения горы Табор (названной так в честь горы Фавор, места Преображения Господня), расположенной приблизительно в 70 милях к югу от Праги, до катастрофического поражения в битве у Белой Горы, ознаменовавшего собой так называемый finis Bohemiae (закат Богемии), продлившийся до нового возрождения страны, которое началось триста лет спустя. Гус стоит заметно поодаль от своих сподвижников, и держится он прямо, тогда как его последователи в большинстве своем склонились, пали на колени или простерты на земле. Взгляд Гуса устремлен на юг, примерно в сторону Вифлеемской часовни; на проповеднике длинный плащ и колпак, в каких вели на казнь еретиков. В своем мученическом мессианстве он одинок и героичен, и его отдельно стоящая фигура резко контрастирует с монолитностью толпы его единомышленников, держащихся поближе друг к другу; у одного из них в руке — неизбежный символ, чаша. У ног Гуса распростерта фигура скорбящего, а позади мы видим сидящую мать с двумя детьми — младшего она кормит грудью, — возможно, в ее образе отражен весь чешский народ, так и не получивший возможности реализовать себя за полтысячелетия, прошедшие с гибели Гуса.

У основания монумента крупными буквами высечены слова «Pravda vitezb, а также не менее воодушевляющие цитаты из трудов Яна Амоса Коменского (1592—1670), известного во всем мире под именем Комениус. В1623 году он написал книгу, ставшую, можно сказать, «Путешествием Пилигрима» для чешского народа,— «Мирской лабиринт и рай в сердце», а через пять лет писатель, ученый и гуманист, назначенный пастырем-проповедником гуситской общины Братьев («Чешские братья»), был выслан из Богемии; вернуться на родину ему было не суждено.

Сам Гус не считал себя предводителем религиозного, а тем более социального переворота и не требовал сделать общедоступным причастие не только хлебом, но и вином. Но все же его яростные проповеди и восторженная реакция его слушателей, среди которых, как и среди его противников, были представители всех классов общества, настроили против Гуса как церковь, так и государство. От лица первой против него выступил архиепископ Пражский, Збинек Заяц, государство же представлял прославившийся своим пьянством Вацлав IV (1378—1419); король, сначала поддержавший взгляды Гуса, встал против него, когда проповедник начал порицать продажу индульгенций, поскольку прибыли от них шли в первую очередь в королевскую казну. Гуса призвали в Швейцарию, на Констанцский собор, где от него потребовали отречься от подстрекательских обвинений в адрес церкви; Гус остался верен своему девизу «Pravda vitezi!» («Правда победит!») и был, как еретик, сожжен на костре 6 июля 1415 года. Так же расправились затем, 30 мая 1416 года, с наиболее значимым из последователей Гуса — Иеронимом Пражским.

Гус, а также многие проповедники и выдающиеся светские деятели, разделявшие его взгляды (Якубек из Стрибро, Иероним Пражский, Ян Прибрам, Ян из Рокисана, Петер из Младоновиче), полагали, что в наибольшей степени развращенность церкви выразилась в установленном ею обычае не причащать мирян Кровью Спасителя, то есть освященным вином; было принято, что из чаши пьет лишь совершающий богослужение священник, который затем причащает хлебом, Телом Христовым, тех прихожан, которых сочли достойными этого. Гус и его последователи полагали, что Кровь Христова, как и Тело Христово, были принесены в жертву и даны всем, следовательно, и священники и миряне должны получить причастие обоих видов (от латинского выражения sub utroque specie — «под обоими видами»), отсюда и происходит появившееся несколько позднее название участников этого движения — утраквисты. Чаша, предлагаемая для причастия каждому, занимала столь важное место в их убеждениях и богослужении, что стала символом движения, а потом, когда борьба переросла в войну, чаша украсила щиты и знамена, под которыми сторонники Гуса шли в бой. По всей Праге можно видеть изображения чаши, почти всегда позолоченные; прообразом их послужила чаша, использовавшаяся утраквистами для причастия на первой мессе, которую они в 1414 году отслужили в крошечной церкви Святого Мартина в стене, расположенной почти точно напротив реконструированной ныне Вифлеемской часовни.

Быть чехом в некотором роде означает причаститься от чаши; недаром бравого солдата Швейка мы впервые встречаем в трактире «У чаши», на На Божишти в Новом Городе; теперь здесь почитают триединство Швейка, пива и евро, и каждый вечер здесь собирается, кажется, не меньше туристов, чем стекалось прихожан в Вифлеемскую часовню полтысячелетия тому назад. Но, похоже, эти пилигримы мало интересуются разногласиями в области теологии и богослужения, которые привели к расколу Богемию XV и XVI века.