Все о Праге.

У пражских студентов, организовавших ту самую демонстрацию, которая ускорила падение коммунистического режима в Чехословакии, оказалось исключительно острое чутье истории и географии города. Исторические годовщины в Праге всегда играли важную роль, и то, что на 1988—1989 годы приходилось целое скопление важных годовщин — двадцать, двадцать один, пятьдесят и семьдесят лет с момента значимых событий, — оказалось удачным для пражской оппозиции, тогда как правящему режиму не повезло. 21 августа 1988 года, решив отметить двадцатилетие советского вторжения, собрались 10 000 человек, — большинство были молодыми людьми, не видевшими самого события; демонстрация не имела конкретных целей и не была организована какими-либо известными оппозиционными группами, но символичность этого мероприятия не нужно было пояснять ни жителям Праги, ни правительству. 28 октября того же года, в день семидесятой годовщины основания Республики, прошла еще одна демонстрация, на этот раз более организованная; планировалось пройти с Вацлавской площади, через Староместскую площадь, в Градчаны, — в последний из этих пунктов демонстрантам попасть не дали. 15 января следующего, 1989 года, была произведена попытка (как и каждый год до этого) возложить цветы на месте мученической смерти Яна Палаха; это была двадцать первая годовщина со дня его смерти, и в связи с этим собралась особенно большая толпа; среди пршедших был и Гавел.

В том же месяце жители Праги почувствовали и значительные изменения, произошедшие в Центральной и Восточной Европе, поскольку в город неожиданно стали прибывать тысячи беженцев из ГДР, направлявшиеся транзитом через Чехословакию в Австрию и ФРГ. «Некоторые провели в пути уже несколько дней, — писал Яхим Топол в своем замечательном романе 1994 года «Сестра», — в переполненных поездах, на "трабантах" и "вартбургах", до верху набитых разными пожитками; вырвавшись из клетки, они направлялись в рай». Прибыв в Прагу, беженцы толпились на улицах Мала Страна, возле посольств ФРГ и США; часто возникали конфликты с местной полицией, и в таких случаях прохожие-чехи шумно вступались за беженцев, что придавало, как пишет Топол, «несколько карнавальное ощущение всей массовой эмиграции немцев, и это ощутимо и по сей день, с момента, когда время взорвалось, вырвалось из этого запертого города, время, обладающее своим вкусом и цветом, которых вы не узнаете, пока не попробуете сами, пока не окажетесь внутри». «Взрыв времени»: уже в январе 1989 года жители Праги начали ощущать вкус и цвет истории — истории Европы, от которой город был отрезан на протяжении двадцати лет или даже более того. Возможно, Прага еще не оказалась в центре событий, но уже не чувствовала себя такой дальней периферией.

Фильм был снят в самом Врхлаби, почти все роли исполнили местные жители; события бала складываются в то, что Антонин Лим, один из наиболее влиятельных интеллектуалов, чье имя связывается с событиями «пражской весны», назвал «развернутой гоголевской метафорой» — возможно, точнее было бы сказать «гашековской» — современной Чехословакии. Все призы лотереи украдены, конкурс красоты, в котором должны избрать королеву бала (а судят конкурс, с вожделением поглядывая на участниц, члены комитета пожарных), срывается и заканчивается полным беспорядком; на ферме, расположенной неподалеку, начинается пожар, но пожарники приезжают слишком поздно, и они так пьяны и неумелы, что не могут спасти здания от огня; в качестве «компенсации» фермер получает лотерейные билеты, уже потерявшие всякий смысл, а заместителя начальника пожарных называют одним из тех, кто украл призы. Когда комитет все же добирается до намеченного вручения символического топорика своему бывшему руководителю (который, сам об этом не зная, умирает от рака), все гости уже исчезли с бала со своей нечестно полученной добычей, — оказывается, что каким-то чудесным образом исчез даже топорик из футляра. Фильм поражает выразительностью и остроумием на протяжении всех 73 минут; по словам Формана, картину отличает «аристотелевское» соблюдение классического единства времени, места и действия. И конечно же, «Бал пожарных» служит подходящим материалом для самого разного рода интерпретаций. Скрывался ли в образе безнадежно больного и туго соображающего начальника пожарных намек на «товарища номер один», первого секретаря партии Антонина Новотны? Символизирует ли конкурс красоты, в котором девушки участвуют неохотно, под нажимом со стороны своих матерей, существовавшие в «социалистическом» обществе конкурсы на занятие должности или продвижение по службе? Исчезновение призов, предназначенных победителям лотереи, несомненно воспринималось как реакция на культуру, в которой уже сложилось стойкое убеждение: «Тот, кто не ворует у государства, обкрадывает собственную семью»; но вот то, что мог символизировать огонь, в 1967 году никто не мог предугадать. Но вряд ли можно было не заметить иносказательного подтекста, представляющего собой центральный смысл всей этой басни: те, кому полагается оберегать своих сограждан, на самом деле — пьяные, неумелые болваны, которые пытаются забросать огонь лопатами снега, — а фермер, несмотря на все попытки толпы не дать ему смотреть на пожар, беспомощно, оцепенев от ужаса, смотрит во все глаза на гибель не просто его средств к существованию, но и всего его мира. Жители деревни оказываются не лучше: все до последнего пьяницы и воришки, они пытаются утешить пострадавшего лотерейными билетами, которые, как им отлично известно, потеряли уже всякий смысл, после чего они стараются поскорее смыться со своей добычей: в этом обществе поистине нет ни одного невиновного.

Замок и собор, заметные из любой точки города, а по ночам выразительно подсвеченные, преследуют воображение пражан не в последнюю очередь и из-за двойственности скрытых в них смыслов. С одной стороны, они отражают силу, славное прошлое Богемии и огромные возможности, открывающиеся перед ней в будущем, а также освобождение, не только политическое, от внешнего или внутреннего притеснения, но и духовно-психологическое — из лабиринта города, раскинувшегося внизу. С другой стороны, они же символизируют бессилие, тьму и пустоту на протяжении длительных этапов истории (1620—1918, 1939-1945, 1948-1989), а также любопытную связь, наблюдающуюся в течение всей чешской истории, между материальной несвободой и художественным творчеством. Так, например, на северо-восточном конце замка стоит башня Далиборка, названная так в честь самого первого и самого знаменитого из узников, еще одного чешского мученика, ставшего символом, — молодого герцога Далибора, заточенного в башню в 1496 году и казненного два года спустя. Легенда гласит, что в тюрьме Далибор научился играть на скрипке, и к башне приходили толпы людей, которые хотели слушать эту восхитительную музыку. Это характерное триединство тем — внешние ограничения, внутренняя свобода и насильственная смерть — легло в основу первой чешской националистической оперы «Далибора» (1868) Сметаны.

Другая башня, Прашна Веж (Пороховая Башня), служила лабораторией для приглашенных Рудольфом II из разных стран алхимиков и оккультистов, в числе которых были англичанине Джон Ди (1527—1608) и отъявленный фальсификатор Эдвард Келли (1555—1595), за свои злодеяния оказавшийся в тюрьме и подвергнувшийся пыткам. Распространено ошибочное мнение, что алхимики жили, будто крохотные подобия бога Вулкана, в маленьких домишках на Златой уличке (некогда называвшейся по-немецки Alchimistengasschen — Переулок алхимиков), о которой часто бывавший здесь сюрреалист Витезслав Незвал (1900-1958) писал:

В Золотой улочке, в Градчанах Время, кажется, почти встало, Если хочешь прожить пятьсот лет,

Размах и значимость культа Непомука на протяжении двух последующих веков не оставляет сомнений, несмотря на то что суть его остается крайне двусмысленной. Чешскоговорящее население, несомненно, полностью приняло образ псевдосвятого, столь намеренно для них созданный. Вполне типично описанное в романе Гашека «стремление к мученичеству» выпившего отца Каца, который просит Швейка, чтобы ему, фельдкурату, «оторвали голову и в мешке бросили во Влтаву»: «Мне бы очень пошли звездочки вокруг головы. Хорошо бы штук десять, — восторженно произнес он». Каждый год, начиная с 1771-го, 16 мая в Праге устраивается праздник в честь Непомука, и по этому случаю в город съезжаются толпы чешскоговорящих крестьян. Но что или кого они чествуют? «Мученика» XIV века или самих себя и свою чешскую сущность? Почти наверняка — второе, если верить молитве, которую якобы записал в XIX веке поэт Болеслав Яблонский (1813-1881): «Святой Ян, ты знаешь ценность языка, защити же нашу золотую драгоценность, наш язык» (язык как орган тела и язык как средство общения в чешском называются одним словом). Ключевые образы языка (Яна), языка (чешского) и алхимического золота сливаются воедино: рот оказывается горнилом, где создается философский камень самосознания. Возможно, в сознании и простого народа, и верхушки общества Непомук, вымышленный герой, сказавший «нет», стал двойником человека, оказавшего реальное противостояние, — Яна Гуса, а не альтернативой ему (чего столь явно добивалась церковь). Фигура Непомука, облаченная в чешские «одежды» австро-католической гегемонией, через какое-то время стала символом чешской культурной, лингвистической и политической самобытности. Непомук, будучи агиологическим обманом — в 1963 году даже Ватикан признал его поддельность, — обернулся роковой ошибкой для сил, его создавших.

То, что первым президентом освобожденной нации стал человек театра — начинавший рабочим сцены, ставший театральным критиком, а затем и драматургом, — чехам, в отличие от посторонних наблюдателей, вовсе не показалось неуместным; многие восприняли это как кульминацию и воплощение национальной традиции. С середины XIX века для чешских патриотов важнейшим устремлением стало создание истинно народного театра — такого, где представления будут идти исключительно на чешском, а не на немецком языке. В конце концов, пусть и со значительным опозданием — первое здание театра было уничтожено пожаром, — цель была достигнута, и внушительный Народный театр, который мы видим в Праге сегодня, был торжественно открыт в 1883 году великолепной постановкой патриотической оперы «Либуше» Бедржиха Сметаны. И совершенно уместным было то, что именно в театре — правда, случилось это не в Народном театре, а в оформленном в стиле ар нуво концертном зале Общественного дома на нынешней площади Республики — было в октябре 1918 года объявлено о независимости чешского государства. И не менее соответствовало традиции то, что театры, особенно хорошо известный туристам «Латерна магика», стали импровизированными штабами движения, свергнувшего наконец коммунистический режим в ноябре 1989 года. В 1920-е и 1930-е годы в авангарде пражского социального, культурного и политического самосознания стоял «Освобожденный театр» знаменитых (Иржи Восковца и Яна Вериха), а в начале 1960-х годов экспериментальные театры, такие как «Семафор» и «Театр на балюстраде» — часто показывавшие импровизированные представления в набитых до отказа подвальных помещениях, — сыграли решающую роль, расчистив дорогу для недолгого пробуждения ото сна, для Праги 1968-го.

Пережившая столетия иностранного господства, Чехословакия (а со времени «бархатного развода» 1992 года — независимые государства Чешская республика и Словакия) отличается от других европейских государств тем, что ее национальную самобытность приходилось непрерывно переформулировать и выковывать заново, почти так, как это происходило в бывших колониях европейских держав, ныне получивших номинальную независимость. Задача национального самоопределения и национального созидания нелегким грузом легла на плечи чешской интеллигенции, которая, возможно, и сама взяла на себя эту миссию деятельнее и с большей готовностью, чем интеллигенция остальных европейских стран, за исключением, возможно, лишь Испании. Среди этих интеллектуалов особенно выдающимися хранителями и выразителями национального сознания стали драматурги, театральные актеры и режиссеры, — избрали ли они эту роль сами или приняли ее от окружающих. И снова отметим, что чешскую литературу и культуру нельзя считать явлениями «фоновыми» прежде всего потому, что на протяжении почти двухсот лет творческие люди, особенно в Праге — кто по собственному выбору, кто под давлением политических обстоятельств, — оказывались на переднем крае общественной жизни.