Все о Праге.

Оппозиционное движение в Чехословакии времен нейтрализации было сосредоточено в Праге и Брно, и у него не было практически ничего общего с существовавшим в то же время в Польше движением «Солидарность». Профсоюзы в Чехословакии не были независимыми, а несколько действующих в стране церквей были внутренне расколоты и соблюдали лояльность по отношению к правящему режиму, и по этой причине оппозиция никогда не имела широкой народной поддержки и представляла собой, как точно выразила это Барбара Дей, «Богемию внутри Богемии»: это были отдельные люди, часто лично друг с другом знакомые, которые тайно встречались и общались, при этом полицейскую слежку за собой они воспринимали уже как нечто обыденное. Участников часто, и нельзя сказать, что неуместно, сравнивали с ранними гуситами или с Общиной Братьев, тайно встречавшимися, чтобы принять причастие «обоих видов», — вместо хлеба и вина теперь были пиво и сосиски, а «верующие» отправлялись в тайные — а позднее уже и не вполне тайные — «часовни», расположенные как в городе, так и за его пределами (в загородных домиках, игравших в то время столь важную роль). Среди мест, где проводились встречи, можно назвать дом семьи Пало-уш на острове Кампа (так называемая «Кампа-академия»), квартиру философа Юлиуса Томина на улице Керамицка в Летне и съемную однокомнатную квартиру — обитель студента-архитектора Владимира Прайцлера на чердаке дома по улице Краковской, в двух шагах от Вацдавской площади. Философ Ладислав Хейданек с октября по июнь в 1980—1989 годы почти каждый понедельник проводил ночной семинар в своей квартире на Словенской, в Виноградах. Почти не было сомнений, что в квартире были «жучки» и семинары прослушивались, по поводу чего один зарубежный посетитель отметил: «Если они действительно прослушивают эти семинары, то к настоящему моменту в Праге, должно быть, имеются весьма просвещенные соглядатаи».

В «часовни» регулярно приезжали «миссионеры» из-за рубежа, визиты которых обычно финансировались находившимся в Оксфорде Образовательным фондом имени Яна Гуса, — в период с 1979 по 1989 год было организовано более сотни таких посещений; приезжали философы, композиторы и писатели, в том числе Ричард Рорти (июль 1981), Поль Рикёр (июнь 1980 и март 1986), Жак Деррида (декабрь 1980) и Роджер Скратон (почти ежегодно). Среди членов совета и покровителей Фонда были Айрис Мерзок, Том Стоппард, А. Дж. Айер, леди Антония Фрэзер, Иегуди Менухин и Гарольд Пинтер. Особенно беспокойно прошла поездка Жака Дерриды — философа арестовали в аэропорту Рузине за «производство и перевозку наркотиков». Ему в багаж подложили четыре «пакета с коричневым порошком», и Деррида провел ночь в камере аэропорта Рузине, после чего его отправили обратно в Париж, при этом полиция стремилась не столько дискредитировать самого Дерриду, сколько опорочить того, кто должен был его принимать, — философа Ладислава Хейданека.

Палах и Зайиц были подававшими большие надежды интеллектуалами; именно интеллектуалы, а среди них священники, «сионисты» (евреи), «троцкисты» (все, кто когда-либо высказывал критику в адрес Сталина) и «космополиты» (чехи, которые провели годы войны в Британии, а не в Советском Союзе), стали одними из первых жертв «победоносного февраля», прихода к власти коммунистов в 1948 году. Иногда, конечно же, человек относился более чем к одной категории, как, например, Ян Масарик (1886— 1948), интеллектуал и политик, сын такого же интеллектуала. Ян, являясь министром иностранных дел, единственный в первом кабинете Готвальда не состоял в партии коммунистов. Всего через десять дней после переворота он выбросится (или, в соответствии с широко распространенным и стойким мнением, был выброшен) из окна ванной комнаты на верхнем этаже министерства иностранных дел, расположенного в Чернинском дворце, на холме Градчаны, напротив Лоретты. Двумя годами позже, в июне 1950 года, в тот самый день, когда Милада Горакова была повешена в тюрьме Панкрац, а Пол Робсон давал концерт под открытым небом в парке Летна, по стандартному обвинению в «троцкизме» был казнен Завиш Каландра, бывший журналист коммунистического толка, сочувствовавший сюрреалистам. Обвинение основывалось на том, что в 1936 году он вместе с Тайге, Сейфертом и Халасом подписал манифест против показательных судебных процессов, происходивших в Москве. Дело Каландры вызвало особенное возмущение за рубежом, и Андре Бретон публично обращался к Полю Элюару, к тому моменту уже состоявшему в коммунистической партии Франции, с просьбой повлиять на чешскую партийную верхушку и добиться отмены или хотя бы отсрочки исполнения смертного приговора, поскольку дело касалось человека, который некогда был их общим другом — они познакомились с Каландрой во время своего визита в Прагу в 1935 году. Элюар, находившийся в Праге, как и Робсон, на коммунистическом фестивале искусств, отказался вмешаться. За это его решительно осуждает Кундера в одной из глав книги «Посмеяться и забыть» (1979), рассказывая о том, что, пока Элюар красуется перед толпой, читая ей: «Тот, кто охвачен мечтами, никогда не перестанет улыбаться» или «Мы подгоним дни и времена года под мерку нашей мечты», приводят в исполнение смертный приговор его давнему другу-сюрреалисту.

Гавел выступил при создании этого альбома в качестве литературного консультанта; группа исполнила девять песен, в той или иной степени посвященных забою животных, — эта тема была близка лидер-вокалисту группы, Милану Главсе, который некоторое время работал на бойне. «Prasinec» («свинарник») «воспевает» убой свиньи и разделку и переработку ее мяса, а «Капагек» («Канарейка»), написанная покойным Петром Ламплом (ум. 1978), основателем продолжавшего дело дадаистов «Ордена Крестоносцев во имя чистого юмора без подшучивания», проводит аналогию между распятием Христа и убийством канарейки. Наиболее наглядна песня «Bleskem do hlavy» («Молнией по голове»), автором которой был кларнетист группы Петр Плацак; в ней все существование сравнивается с одной огромной скотобойней, в которую сбившиеся в кучу животные, не овцы, но все же скотина, идут, чтобы встретить смерть от безликого механизма:

Какого возьмем? Этого большого! Молчи, ленивое животное! Гром в голове.

Мир перевернут,

Что-то струится,

Ленивый бык,

Молнией по голове.

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

Съедим быстро,

Без разговоров,

Даже не нравится.

Что дальше?

Стой там,

Глупое животное!

Молнией но голове,

Молнией по голове!

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

В целом альбом представляет собой непристойные, грязные вариации на классическую для Богемии тему смерти как жертвоприношения, преподносимые монотонно, как погребальная песнь; в них неожиданно сочетаемые инструменты создают злобный алхимический сплав гранжа и народной музыки. По словам Гавела, эта музыка «выводит из равновесия и обладает большой силой», но, с его точки зрения, не несет в себе нигилизма: «Я чувствую что-то глубоко освобождающее, очищающее, возвышающее, немного даже спасительное в том, что о боли жизни кричат именно таким образом; мне кажется, что если люди могут так играть и петь, то не все еще потеряно».

Если в коммунистической Чехословакии творчество Кафки подвергали разгромной критике и всячески препятствовали его популярности, то сейчас писатель признан как за рубежом, так и в родном городе, где его десятилетиями до этого отвергали или игнорировали. Стараниями совета по туризму энтузиазм, с каким Прага с приняла Кафку, выступает повсюду. Шаблонно выполненный портрет писателя украшает кофейные чашки, футболки и прочие товары, и мы можем посидеть за чашечкой кофе в кафе «Ми-лена», кафе «Франц» и даже кафе «Замза» (по фамилии Грегора Замзы, героя «Превращения», который превратился в насекомое). А вот Гашек, за свою активную деятельность на стороне большевиков превозносимый коммунистическим режимом — святилищем Гашека, созданным для туристов, стала пивная «У чаши» (часто упоминаемая В романе, хотя от большинства пражских пивных ее отличает то, что здесь Гашек почти никогда не напивался допьяна), — сейчас уже не в центре внимания. За пределами Чехии Гашека читают мало, хотя и часто упоминают, да и в самой стране к его творчеству относятся более сдержанно, уже не так страстно отождествляя себя с героем книги, как в прошлом. Швейк является символом несвободного общества, и его история о том, как выжить, прикидываясь простаком, уже не может так, как в прежние времена, увлечь и насмешить общество, которое в 1989 году, впервые после гнетущих пяти десятилетий, избавилось наконец от разнообразных идеологов и фанатиков, доносчиков и шпионов, населяющих страницы несколько беспорядочного эпоса человеческой глупости, написанного Гашеком.

Прага увлечена, даже одержима автоматами, статуями, марионетками и иными существами — среди них и голем, и Командор из «Дон Жуана», — движущимися, пребывающими на пугающем рубеже между жизнью и смертью, ожившими благодаря некому сверхъестественному, чуждому духу, которым люди, создавшие этих существ, тщетно пытаются управлять. Неслучайно, конечно, и то, что слово «робот» образовано от чешского «раб», и что роботы — и слово, и сам образ — впервые появились на сцене как раз чешского театра, в созданной в 1922 году пьесе Карела Чапека «Р. У. Р.», — эта аббревиатура, означающая «Универсальные роботы Россума», содержала в себе, кажется, намек на СССР. Некоторые из фигур, таких многочисленных здесь, имеют имена — например, Непомук и Гус — и несут доступное для прочтения идеологическое послание, тогда как другие просто безмолвно создают атмосферу: пугающую, печальную или радостную. Однако все эти фигуры некоторым образом связаны с понятным «текстом города», который, при наличии некоторых исторических знаний, может быть «прочитан» терпеливым и пытливым наблюдателем — что мы и покажем сразу же в следующей главе.