Все о Праге.

Нельзя сказать, что закрепившаяся в Центральной Европе за чехами репутация приспособленцев и отступников совершенно справедлива, но имеются достаточные основания, по которым это обвинение до сих пор не снято. В Богемии не было восстаний, равных польским 1830—1831,1848 и 1863 годов, так же как и в Чехословакии не было эквивалента Венгерскому восстанию 1956 года. Прогремевший по Европе 1848 год в Праге был отмечен лишь небольшой стычкой по сравнению с событиями того же года в Будапеште и Вене, но хотя с 1914 по 1918 год многие чехи и вступили в Чехословацкий легион, гораздо большее число сражались — и судя по всему, по собственной воле — за империю и императора. Тем, что страна в конце концов обрела независимость, чехи более обязаны американскому президенту Томасу Вудро Уилсону, чем президенту Масарику. В 1938—1945 годах происходило то же, что и в 1914-1918 годах: хотя многие чехи бежали и стали сражаться в рядах союзников, хорошо известен и неутешительный факт — то, что Протекторат Богемии и Моравии обеспечивал самый высокий выпуск промышленной продукции в оккупированной Европе. Прага же, первая европейская столица, захваченная фашистами, последней предприняла какие-то самостоятельные попытки к собственному освобождению. В пражском восстании 1945 года погибло 1694 чеха, и карательные меры, последовавшие в ответ на убийство Гейдриха в 1942 году (173 мужчины расстреляны в Лидиче, 203 женщин увезены в Равенсбрюк, 105 разлучены с родителями, казнены 254 родственника убийц), не стали преградой для 25 000 чешских коммунистов, которые погибли, сражаясь с нацистами. Сколько из них было чехов, а сколько словаков, в источнике не указывается; нет также и сведений о числе жертв среди некоммунистов, участвовавших в сопротивлении.

За исключением антифашистского сопротивления, события выстраиваются в последовательную закономерность: никакого организованного сопротивления захвату власти коммунистами, произошедшему в феврале 1948 года, в августе 1968 года — жесты морального и символического характера, и лишь запоздалая и ограниченная активность в ноябре 1989 года, когда уже и Польша, и Венгрия, и бывшая Германская Демократическая Республика избавились от коммунистического режима. Кажется, что веками чехи были если не рады, то вполне довольны своим пребыванием в «серой зоне» истории, маневрируя, манипулируя, приспосабливаясь, притворяясь, но более всего дожидаясь, когда же произойдет то, после чего все изменится к лучшему. На первый взгляд это никак не покажется воодушевляющим воплощением принципа «Pravda vitezb Гуса или призыва Гавела «жить в истине»…

В тот день ведущим выразителем мнения писателей стал Людвик Вацулик — он оставался их представителем до самого советского вторжения и даже после него, — говоривший о гражданственности и власти. Он прямо заявил, что в современной Чехословакии нет граждан, если понимать под этим словом самостоятельных, созидающих самих себя личностей, поскольку «первый закон власти» состоит в том, что она воспроизводит себя во все более точных копиях, навсегда добиваясь гомогенности за счет устранения всего чуждого себе, пока наконец всякая точка не превратится в отражение целого и все части не станут взаимозаменяемыми, так чтобы любая периферийная клетка власти смогла в практических целях выступать в качестве заместителя центра и можно было бы без всякого вреда перемещать эти периферийные клетки туда-сюда.

По сути, это было краткое изложение той же концепции, которую Гавел позднее опишет как «посттоталитаризм». Следовательно, продолжал Вацулик, подлинный, творческий, сам себя созидающий художник по определению не стоит на стороне самотиражирующейся власти: «Точно так же, как я не верю в то, что власть и граждане когда-либо смогут почувствовать полное единение друг с другом, что правящие и управляемые когда-нибудь вместе научатся петь согласно, так же не верю я и в то, что искусство и власть когда-либо будут комфортно чувствовать себя в компании друг друга. Этого не будет, они, более того, не способны на это». Вацулик говорил (по крайней мере, пытался создать такое впечатление) о вещах абстрактных и общих, но все, кто его слушал, а также многие другие, кто не присутствовал в тот день в зале бывшего казино, но узнал о произошедшем там выступлении, истолковали эти слова совершенно определенным образом и сделали очевидный вывод: чешские творческие люди и чешские граждане отстаивают одни и те же ценности. Эта подстрекательская идея еще многие месяцы и годы будет обеспечивать писателям и интеллектуалам внимание огромной аудитории, и даже суровому режиму «нормализации» не удастся до конца погасить это пламя.

На следующее утро Хендрих подверг Вацулика резкому осуждению, специально созвав для этого заседание вне рамок съезда, но шлюзы уже открылись, и в течение оставшихся двух дней съезда критиковались практически все аспекты проводимой режимом культурной политики, и писатели — Клима, Гавел, Гольдштюкер, Лим — один за другим выступали против цензуры и в поддержку того, что Ян Прохазка называл «свободой творчества». Хотя коллективно эти писатели ни в этот, ни в какой-либо иной момент не ставили под сомнение социализм (личное мнение некоторых из них могло при этом быть совсем иным), но логика их требований сводилась к тому, чтобы преодолеть культурно-интеллектуальную монополию партии, и 1 июля

Поэтизм сосредоточивал внимание на структуре, и это делало его во многом антиподом барокко, однако у этих стилей есть и общая черта, а именно желание эстетизировать, или, как выражались Туайен и Штирски, артифициализировать, всё и вся. Настойчивое требование поэтизма к присутствию конструкции, системы или основания также наиболее резко отличало группу от французских сюрреалистов. Поэзия, как говорил Незвал, самый близкий к сюрреализму участник группы, есть «систематизация запутанного», тогда как Тайге в 1924 году утверждал, что «в жизни требуется столько же разумности, как в поэзии»: ни одно из этих заявлений не нашло бы особой поддержки в Париже того времени. У поэтистов не было времени для «автоматического письма», они подчеркивали самостоятельный и конструктивный характер каждого произведения искусства. Во всем этом можно заметить явные параллели с позицией Пражского лингвистического кружка, созданного в октябре 1926 года и опиравшегося на исключительный талант выходца из России Романа Якобсона (1896-1982) и чеха Яна Мукаржовски (1891—1975), — как принято считать, именно в этом кружке появился и сам термин «структурализм». «Поэтизм есть венец жизни, — писал Тайге в 1924 году, — а конструктивизм есть его основа»; это было не литературное или художественное движение в традиционном понимании, но «искусство жить в самом лучшем смысле слова, современное эпикурейство». Поэтисты не просто «писали стихи», но стремились превратить жизнь в «великолепное развлечение, эксцентрический карнавал, арлекинаду чувства и воображения, пьянящую киноленту, волшебный калейдоскоп». Поэтизм «избавляет от подавленности, тревог и раздражения, он очищает и дает нравственное здоровье». Он стремится сделать постоянной и общедоступной «поэзию воскресного дня, пикников, ярко освещенных кафе, опьяняющих коктейлей, оживленных бульваров, курортных променадов, но также и поэзию безмолвия, ночи, тишины и мира».

В основе достижений «Деветсила» лежало взаимное обогащение талантливых людей и разных видов искусства, поскольку лучше всего прошли испытание временем не традиционные стихотворения и картины группы, но то, что Тайге называл «стихотворениями в картинках», «сплавленными воедино стихами и изображением». С этой целью он сам, Незвал, Библ, Штирски и другие создавали коллажи из слов, фотографий и вырезанных из журналов картинок, марок, билетов на автобус, открыток и прочих «однодневок», при этом художники всегда стремились осознанно создавать произведение, а не сочетать объекты случайным образом, как это делали сюрреалисты в своих objets trouves («найденных предметах»). Это было чем-то вроде создаваемой в XX веке версии искусно подобранных визуальных каламбуров Арчимбольдо («фантастические головы»): стихотворение, утверждал Тайге, должно «читаться, как современная картина, а современная картина — быть как стихотворение». Сейферт («На волнах ТСФ», 1925) и Незвал («Стихотворения для открыток», 1926) увлеклись тем, что позднее назовут конкретной поэзией, но затем вернулись к более привычным формам, а усилиями Туайен и Штирски графика книжной обложки обрела самостоятельное художественное значение.

Особое внимание привлекали две группы, не желавшие менять или скрывать свое название; это были «D6 307» и сыгравшие важнейшую роль «Plastic People of the Universe. В состав этой группы из девяти человек, возглавляемой гитаристом и вокалистом Миланом Главсой, входили флейта, кларнет и скрипка, а также гитара, саксофон и синтезатор: в этом видна типично чешская манера осваивать и переделывать в национальном духе зарубежный музыкальный стиль. Духовным лидером и художественным руководителем был молодой тогда Иван Йироус, интеллектуал-диссидент; в своей статье, опубликованной самиздатом в 1975 году, он писал о зарождающемся музыкальном ан-дерграунде как о «сообществе взаимопомощи людей, желающих жить иначе», «культуре, не зависимой ни от официальных каналов коммуникации, ни от официально принятой иерархии ценностей». Это было явным предвестником появившегося несколько позже, под воздействием «Хар-тии-77», понятия о диссидентстве как о «параллельном государстве», действующем за рамками и, хотя это и не говорилось напрямую, против установившихся структур; Режиму уже этого оказалось достаточно, чтобы отправить Иироуса и еще нескольких музыкантов из «Plastic» и других групп под суд, состоявшийся в сентябре 1976 года.

Процесс состоялся в здании суда на Кармелитской улице в Мала Страна, но удивительно, что режим позволил Вацлаву Гавелу присутствовать в качестве наблюдателя. В написанной по следам событий статье, которая, конечно же, называлась «Процесс» (октябрь 1976 года), Гавел порицал «раздутую, узколобую власть, преследующую все, что не вписывается в ее стерильные представления о жизни, — все необычное, рискованное, развившееся самостоятельно и непродажное», все то, что, по словам одного из представителей защиты, Павла Заичека, происходило из «более глубокого пласта существования», чем официальная идеология партии. Процесс, по словам Гавела, в действительности стал «страстным спором о смысле человеческого существования, рассмотрением насущных вопросов о том, чего следует ожидать от жизни», — эти вопросы сначала поднимались в творчестве «Plastic» и других подобных групп, а затем их начинали задавать и их сторонники, выявившиеся по ходу суда, «особое, импровизированное сообщество, — как писал Гавел, — сообщество людей не только более чутких, общительных и доверяющих друг другу; оно было, необыкновенным образом, еще и демократично». Иироус, не в первый и не в последний раз, был приговорен к нескольким месяца тюремного заключения; важная роль этого процесса состояла, во-первых, в том, что он позволил выкристаллизоваться отчуждению от режима, а эту потребность испытывали десятки тысяч молодых людей, до этого «аполитичных», а во-вторых, в том, что процесс стал рассадником идей «Хартии-77», появившейся в начале следующего года.