Все о Праге.

В тот день ведущим выразителем мнения писателей стал Людвик Вацулик — он оставался их представителем до самого советского вторжения и даже после него, — говоривший о гражданственности и власти. Он прямо заявил, что в современной Чехословакии нет граждан, если понимать под этим словом самостоятельных, созидающих самих себя личностей, поскольку «первый закон власти» состоит в том, что она воспроизводит себя во все более точных копиях, навсегда добиваясь гомогенности за счет устранения всего чуждого себе, пока наконец всякая точка не превратится в отражение целого и все части не станут взаимозаменяемыми, так чтобы любая периферийная клетка власти смогла в практических целях выступать в качестве заместителя центра и можно было бы без всякого вреда перемещать эти периферийные клетки туда-сюда.

По сути, это было краткое изложение той же концепции, которую Гавел позднее опишет как «посттоталитаризм». Следовательно, продолжал Вацулик, подлинный, творческий, сам себя созидающий художник по определению не стоит на стороне самотиражирующейся власти: «Точно так же, как я не верю в то, что власть и граждане когда-либо смогут почувствовать полное единение друг с другом, что правящие и управляемые когда-нибудь вместе научатся петь согласно, так же не верю я и в то, что искусство и власть когда-либо будут комфортно чувствовать себя в компании друг друга. Этого не будет, они, более того, не способны на это». Вацулик говорил (по крайней мере, пытался создать такое впечатление) о вещах абстрактных и общих, но все, кто его слушал, а также многие другие, кто не присутствовал в тот день в зале бывшего казино, но узнал о произошедшем там выступлении, истолковали эти слова совершенно определенным образом и сделали очевидный вывод: чешские творческие люди и чешские граждане отстаивают одни и те же ценности. Эта подстрекательская идея еще многие месяцы и годы будет обеспечивать писателям и интеллектуалам внимание огромной аудитории, и даже суровому режиму «нормализации» не удастся до конца погасить это пламя.

На следующее утро Хендрих подверг Вацулика резкому осуждению, специально созвав для этого заседание вне рамок съезда, но шлюзы уже открылись, и в течение оставшихся двух дней съезда критиковались практически все аспекты проводимой режимом культурной политики, и писатели — Клима, Гавел, Гольдштюкер, Лим — один за другим выступали против цензуры и в поддержку того, что Ян Прохазка называл «свободой творчества». Хотя коллективно эти писатели ни в этот, ни в какой-либо иной момент не ставили под сомнение социализм (личное мнение некоторых из них могло при этом быть совсем иным), но логика их требований сводилась к тому, чтобы преодолеть культурно-интеллектуальную монополию партии, и 1 июля

Но наиболее поразительной деталью театра и поныне остается девиз, расположенный над авансценой: «Народ — себе», то есть имеется в виду, что этот дар народ преподнес сам себе, тем самым совершив поистине основополагающее деяние и создав (или воссоздав) себя в качестве полноценного, великого народа. Мало в каких европейских столицах есть светские здания, в такой степени нагруженные сакральным значением, и, как сказал Ригер в своей речи на торжественном открытии, все, кто приходят сюда, и зрители, и исполнители, должны вести себя «как жрецы и жрицы в этих святых стенах, ставших свидетельством пожертвований бедных вдов, рабочих и других патриотов, которым, возможно, так и не удалось увидеть это монументальное здание, возведенное благодаря их вкладу». Конечно, участвовали в этом также и банки, и страховые компании, но все же мы скажем, что ни в одном крупном городе, за исключением Сиднея, поход в оперу не несет в себе такого квазисакраментального характера, каким он до сих пор отличается в Праге.

Возможно, личность первого похороненного, то есть Ганки, не предвещала кладбищу блестящего будущего, но в следующие десятилетия оно стало разрастаться, и сейчас оно не может не оставить глубокого впечатления; это будто пражский вариант парижского Пантеона с той только разницей, что находится он под открытым небом, и здесь хоронят лишь творческих людей, интеллектуалов и ученых, а простым политикам сюда явно закрыт путь. Если Вацлав Гавел когда-либо будет похоронен в Вышеграде, то эта честь будет оказана исключительно Гавелу-драматургу, а никак не президенту республики. Здесь похоронены почти все великие деятели искусств Богемии и некоторые — Моравии: композиторы (Сметана, Дворжак, Фибих)», певица Эма Дестинова, скульпторы и живописцы (Мысль-бек и Шалоун, создатели соответственно памятников Вацлаву и Яну Гусу, а также Альфонс Муха и Богумил Кафка), архитекторы (Иозеф Гочар) и писатели (Божена Немцова, Ян Неруда, Карел Чапек). Некоторые погребены в отдельных могилах, захоронения же других чешских писателей, живописцев, музыкантов и скульпторов (более пятидесяти человек) находятся в огромном мавзолее Славин, возведенном в 1893 году.

Наиболее значимой, хотя внешне не столь внушительной, является могила Карела Гинека Махи (1810—1836),

О котором мы уже рассказывали как об авторе поэмы «Май» (1836); Маха традиционно считается основателем современной чешской поэзии (примерно так же Немцову основательницей чешского романа, а Сметану — основателем национальной музыки). Как и всякая молодая страна, Чехословакия с одержимостью стремилась найти свои корни, основы и возвеличить начинания. Маха умер и был похоронен в Литомеричах, в Западной Богемии, но в 1939 году, когда этот регион был захвачен рейхом, прах поэта перенесли в Прагу, родной город Махи, и перезахоронили в Вышеграде. По улицам города прошла многолюдная похоронная процессия. Для Праги это событие стало почти тем же, что и возвращение останков Виктора Гюго в 1840 году для Парижа, но чехи на этих похоронах не только испытывали национальную гордость, но и пребывали в общенародном трауре. В Вышеграде, как нигде, видно, что центральное место в чешском национальном самосознании занимают прежде всего искусство и творческие люди: именно создающие вымышленный мир художники, а не политики, оперирующие голыми фактами, являются подлинными «будителями», способными пробудить спящую красавицу — народ. И о многом говорит то, что на могиле Карела Гинека Махи началась та самая студенческая демонстрация, которая ускорила падение коммунистического режима в ноябре 1989 года.

Жестокая статистика ужасна и вместе с тем весьма типична. Из 118 310 тех жителей «протектората Богемии и Моравии», которые считались евреями (среди них было большое число еврейских беженцев из Германии и Австрии), в марте 1939 года 26 111 человек смогли эмигрировать, 14 045 пережили войну, а 78 154 погибли от рук немцев. Хотя особое выделение отдельных жертв может показаться возмутительным, мы все же отметим, что в лагерях умерли все три сестры Кафки (Элли, Оттла и Валли), как и Милена Есенская, хотя она находилась в заключении и была предана смерти не как еврейка, а как политическая преступница.

За этими страшными цифрами скрывается невероятная история Терезина, огромного города-крепости, считающегося неприступным, примерно в сорока милях к северо-западу от Праги. Город был построен в 1780-е годы Иосифом II и назван в честь его матери, Марии Терезии; название стало зловещим предзнаменованием, поскольку именно она предложила «окончательное решение» еврейского вопроса в Богемии, состоявшее в изгнании всех евреев из Праги в период с 1745 по 1748 год. Терезин состоит из двух крепостей, отстоящих друг от друга примерно на милю и расположенных на противоположных берегах реки Огрже. Малая крепость, находящаяся на востоке, первой стала использоваться немецкими оккупантами; с июня 1940 года она использовалась пражским гестапо в качестве лагеря для интернированных, и в период до мая 1945 года сюда были доставлены около 32 000 арестованных (в том числе 5000 женщин), в основном чешские политзаключенные, среди которых были евреи, коммунисты, участники движения «Сокол» и таких групп сопротивления, как «Verni zflstaneme» («Остаемся верными»); ближе к концу войны в крепости оказывалось все большее число граждан других государств. Среди 2500 заключенных, погибших в самой крепости, был и французский поэт-сюрреалист Робер Десно (1900—1945); еще 8000 человек были переведены в концентрационные лагеря и погибли там.

Кажется, что в этом городе просто не допускается существование семиотически нейтральных объектов. На одном из самых внушительных из 12 с лишним тысяч могильных камней, на могиле Майзеля, изображена мышь; именно Майзель добился расширения кладбища, но все равно несколько тысяч захоронений расположены одно над другим, в несколько слоев.

Наиболее древний могильный камень, датируемый 1439 годом, принадлежит поэту и ученому Авигдору Кара, пережившему погром 1389 года и написавшему элегию (кина) в память жертв, а последние захоронения были сделаны в 1787 году, после чего кладбище было закрыто по приказу императора Иосифа II. Здесь похоронены почти все видные деятели еврейской Праги, умершие в период между этими двумя датами, например печатники Гершом Коэн, Мордехай Кац и их потомки, усилиями которых Прага прославилась по всей Европе как место, где публикуются иудейские книги. Здесь же покоится историк и астроном Давид Ганс (1541—1613), чье сочинение «Нехмадве-Наим» (что означает «Красота гармонии») показывает, что большое влияние на ученого оказала дружба с Кеплером и Браге. На этом же кладбище нашли последний приют математик, философ и физик Иосеф Шломо Дельмедиго (ум. 1655) и ученый Давид Оппенхайм (ум. 1736), чья библиотека легла в основу Юдаики в Бодлианской библиотеке (Оксфорд).

Прага — известный центр еврейского мистицизма с конца XVI века, периода, когда условия в городе и сравнительная безопасность привлекли сюда множество ученых, бежавших от преследований в других частях Европы, в особенности из Испании.