Все о Праге.

В тот день ведущим выразителем мнения писателей стал Людвик Вацулик — он оставался их представителем до самого советского вторжения и даже после него, — говоривший о гражданственности и власти. Он прямо заявил, что в современной Чехословакии нет граждан, если понимать под этим словом самостоятельных, созидающих самих себя личностей, поскольку «первый закон власти» состоит в том, что она воспроизводит себя во все более точных копиях, навсегда добиваясь гомогенности за счет устранения всего чуждого себе, пока наконец всякая точка не превратится в отражение целого и все части не станут взаимозаменяемыми, так чтобы любая периферийная клетка власти смогла в практических целях выступать в качестве заместителя центра и можно было бы без всякого вреда перемещать эти периферийные клетки туда-сюда.

По сути, это было краткое изложение той же концепции, которую Гавел позднее опишет как «посттоталитаризм». Следовательно, продолжал Вацулик, подлинный, творческий, сам себя созидающий художник по определению не стоит на стороне самотиражирующейся власти: «Точно так же, как я не верю в то, что власть и граждане когда-либо смогут почувствовать полное единение друг с другом, что правящие и управляемые когда-нибудь вместе научатся петь согласно, так же не верю я и в то, что искусство и власть когда-либо будут комфортно чувствовать себя в компании друг друга. Этого не будет, они, более того, не способны на это». Вацулик говорил (по крайней мере, пытался создать такое впечатление) о вещах абстрактных и общих, но все, кто его слушал, а также многие другие, кто не присутствовал в тот день в зале бывшего казино, но узнал о произошедшем там выступлении, истолковали эти слова совершенно определенным образом и сделали очевидный вывод: чешские творческие люди и чешские граждане отстаивают одни и те же ценности. Эта подстрекательская идея еще многие месяцы и годы будет обеспечивать писателям и интеллектуалам внимание огромной аудитории, и даже суровому режиму «нормализации» не удастся до конца погасить это пламя.

На следующее утро Хендрих подверг Вацулика резкому осуждению, специально созвав для этого заседание вне рамок съезда, но шлюзы уже открылись, и в течение оставшихся двух дней съезда критиковались практически все аспекты проводимой режимом культурной политики, и писатели — Клима, Гавел, Гольдштюкер, Лим — один за другим выступали против цензуры и в поддержку того, что Ян Прохазка называл «свободой творчества». Хотя коллективно эти писатели ни в этот, ни в какой-либо иной момент не ставили под сомнение социализм (личное мнение некоторых из них могло при этом быть совсем иным), но логика их требований сводилась к тому, чтобы преодолеть культурно-интеллектуальную монополию партии, и 1 июля

Именно тогда образованные чехи стали говорить о «внутренней эмиграции», выражавшейся в доступной некоторым пражским жителям «культуре хаты»; хата — это дача, часто лачужка, куда при всякой возможности уезжают горожане. Примерно таким образом сотням тысяч чехов удавалось сохранить в некоторой степени внутреннюю свободу и «выжить» при репрессивном режиме, который со своей стороны вполне устраивали двуличие и пассивность граждан. Манипулирование «системой» в итоге способствует ее сохранению, и к 1970-м годам «правители» давно уже перестали требовать, чтобы «управляемые» по-настоящему верили в коммунистическую идеологию — хотя бы потому, что «правители» и сами давно перестали в нее верить. «Правители» и «управляемые» заключили негласный договор, предписывающий говорить одно, но при этом верить в другое и вести себя по-другому. Одним словом, обе стороны вели дурацкую игру, и обе стороны выжили, но ценой того, что жили во лжи — внешней, это вне всякого сомнения, но часто также и внутренней, — поэтому таким убедительным показался призыв Вацлава Гавела попытаться «жить в истине».

«Нормализация» стала максимумом швейкизма, — целой нации пришлось прикидываться дураками ради выживания. Философы и писатели говорили о «власти безвластных» (Вацлав Гавел), «солидарности потрясенных» (Ян Паточка) или о «сообществе поверженных» (Иван Клима), а также вспоминали идею Томаша Масарика о том, что малые труды способны понемногу позволить порабощенному народу создать себя заново. То был золотой век маленького чешского человека, каждый день стремящегося кого-то перехитрить, чтобы самому не оказаться раздавленным; маленький чешский человек был големом внешне несокрушимой системы. Одни чехи стали гордиться тем, насколько умны они, прикидываясь тупыми, тогда как другие, более критично настроенные, говорили о многовековой «привычке сдаваться»: 1620,1938,1948,1968 — кажется, несмотря на достаточные доказательства противоположного, что чехи никогда не противостояли ни иностранным захватчикам, ни собственным правителям, а вместо того просто приспосабливались, постоянно при этом жалуясь, к одной форме подавления вслед за другой. Журнал «Млады свет» в 1990 году писал: «У нас царит традиция сдаваться победителю: так было в 1938, в 1939, в 1948 и в 1968 годах — мы всегда и везде сдавались без боя; Швейк стал для народа образцом для подражания».

Понятия «кафкианский» и «швейковский» обрели такой вес в дискуссиях по поводу чешской истории 1948— 1989 годов потому, что первый термин столь явно напоминал о самой ужасающей особенности коммунистического режима в Чехии, а именно о том, что он был всеохватывающим и вместе с тем невидимым, отсутствовал и присутствовал, а его гиперлогика служила прикрытием для самых разных видов иррациональной одержимости; «швей-кизм» же напоминает о том, как большинство чехов, в том числе и те, кто формально находился у власти, стремились строить свои отношения с «системой» не через открытое сопротивление, которое было явно невозможным, но через сочетание маскарада, маневров и манипуляций, предназначенных для того, чтобы сохранить хотя бы чуточку внутренней свободы за фасадом внешней угодливости. Оба этих понятия, зародившихся во времена Австро-Венгерской империи, применимы, конечно же, не только к коммунистическому режиму — для чехов и притеснения, и противостояние им начались задолго до 1948 года, — но никогда прежде, даже при фашистах, ни одна политичеекая система не играла столь подавляющей роли в общественной и в частной жизни, создавая при этом огромное неравенство между абсолютной властью правящих и безвластием тех, кто не допущен к управлению. В такой ситуации можно было говорить уже не о подчиненности гражданского общества политической системе, а о полном отсутствии гражданского общества. Но даже и представление о всевластии власти было иллюзией, поскольку, как отметил Вацлав Гавел в своем замечательном эссе «Власть безвластных» (1979), которое, без сомнения, является одним из важнейших политических текстов XX столетия, даже те, кто стоит у власти, подчинены идеологии в не меньшей степени, чем безвластные. Таким образом, грань между правителями и управляемыми почти полностью утрачивает смысл, поскольку «втянув всех в структуру своей власти, посттоталитарная система делает каждого инструментом взаимной целостности, самоподдерживающегося единства общества». Как пишет Гавел, «каждый по-своему был и жертвой, и сторонником системы».

Но расположенная к западу Главная крепость заслуживает большего внимания — в первую очередь она примечательна своим внешним видом: кирпичные здания, расположенные на прямых улицах и бульварах, площади и даже парки, совершенно непохожи на привычно связываемые с понятием концлагеря бараки в окружении колючей проволоки; во-вторых, нельзя не рассказать о том, каким чудовищным образом использовали крепость фашисты для прикрытия совершаемого ими обмана; и, наконец, потому, что по причине всего этого, но также и вопреки обстоятельствам, здесь с 1941 по 1945 год создавались потрясающие шедевры искусства — пьесы, картины, музыкальные произведения. С ноября 1941 года по май 1945 года в Главную крепость было привезено, в общей сложности, 139 654 заключенных, почти все — евреи, среди них и неграждане Чехословакии. Из них 33 419 умерли в крепости, а 86 934 были вывезены «на восток», в основном в Аушвиц, где подавляющее большинство из них было убито; 17 320 заключенных были освобождены Советской армией в конце войны. Через этот лагерь прошло не менее 15 000 детей в возрасте до 15 лет. Среди них были будущие писатели-романисты Арност Люстиг и Иван Клима, которые потом рассказали о том, что им пришлось пережить в Терезине.

Сначала крепость использовалась просто как место интернирования, и некоторое время заключенные жили почти бок о бок с постоянным населением крепости, составлявшим около 3000 человек. Однако последних выселили в середине 1942 года, и вся крепость полностью стала еврейским гетто, номинально управляемым самими заключенными, но по сути являвшимся перевалочным пунктом для пересылки в концлагеря на востоке. Под контролем гауптштурмфюрера СС Зигрида Зайдля действовал «совет старейшин» (Altestenrat) из 32 человек, возглавляемый Якобом Эдельштейном, бывшим секретарем Социалистической сионистской партии Праги. Совет в значительной степени отвечал за повседневную жизнь лагеря, и именно Советом, с одобрения фашистов, была создана Freizeitgestaltung, или Организация досуговой деятельности, под эгидой которой проводились Kameradshaftsabende, или товарищеские вечера, где сами заключенные представляли пьесы, концерты и даже оперы. Всех заключенных постепенно переправляли на восток, а на их место привозили новых, до конца 1943 года, когда, по жестокому замыслу фашистов, лагерю была отведена особая роль; Терезин предназначался в качестве образцового экспоната для обмана организации Международного Красного Креста в отношении истинной сущности системы концлагерей и выполняемой ими цели. Начала проводиться политика Verschdnerung, то есть «украшательства», и крепости придали вид курортного городка, эдакого укрепленного Мариенбада для одних только евреев, в котором были и парк, и ротонда, и даже кафе.

Собственно, роман уделяет марионеткам внимания не меньше, чем голему, хотя можно сказать, что и сами марионетки есть мини-големы, сделанные из дерева и управляемые веревочками, а голем — огромная марионетка из глины, невидимым образом управляемая издалека волшебником-кукловодом. Кроме того, этот роман, первоначально называвшийся «Вечный жид», изобилует антисемитскими стереотипами, начиная с образа четырнадцатилетней нимфетки Розины, типичной представительницы «рыжего типа», у которой «навязчивая улыбка и это восковое лицо карусельной лошадки», а еще рыжие ресницы, которые «противны, как кроличьи», до старьевщика Аарона Вассертрума, «с круглыми рыбьими глазами и с отвислой заячьей губой». Эти и многие другие герои живут, если это можно назвать жизнью, как «множество жаб, каждая под своим камнем» в «тысяче грязных закоулков», настолько лишенных всего человеческого, что «во всем гетто нет ни одного человека, который умел бы весело смеяться…»

И голем не столько вторгается в этот мир растворяющихся, неустойчивых и быстро множащихся индивидуальностей, как посторонний или некая сверхъестественная сила, но спонтанно вырастает из этой среды, как ее естественное воплощение. Сильная сторона романа Мейринка состоит в том, что голем как таковой вообще не появляется. Он всегда является плодом воспаленного восприятия того или иного персонажа, как будто каждый из нас несет в себе голема (или големов), такой нарост на коллективной или личной психике. Голем Мейринка ничего не «представляет собой». Если что-то и «стоит за ним», то это «парализующий ужас перед непостижимым. Ничто, которое не имеет формы и превышает границы нашей мысли». Ужас и ненависть, которые вызывает голем, являются нашим ужасом перед самими собой и нашей ненавистью к себе, спроецированными вовне, перевернутым образом самих себя, к которому, как и к любому собственному подобию, нас нарциссически и саморазрушительно притягивает: «Так глубоко ненавидеть, как я, мы можем только то, что является частью нас самих». Поэтому, когда другие принимают рассказчика за голема, они просто проецируют на него скрытого в них самих голема, и сам герой таким же образом, но переживая при этом намного большее потрясение, наконец узнает в големе себя: «И он сидел в другом конце комнаты, он… я… я сам».