Все о Праге.

В 1920-е годы чешская классическая музыка ненадолго сбросила с себя груз серьезности, который, по совершенно понятным историческим причинам, был обычно ей присущ, и произошло это в значительной степени под влиянием джаза, который Мартину впервые в живом исполнении услышал в Париже, а Шульхофф — в Берлине. Уже к середине 1920-х джаз прочно укоренился в самой Чехословакии. В 1930-е появилось множество местных свинговых групп, вдохновленных примером оркестров Чика Вебба, Джимми Лансфорда и Томми Дорси; в этих коллективах было много музыкантов-профессионалов, выпускников созданного в 1935 году оркестра Граммофонного клуба Карлова университета. Собирая огромные толпы зрителей в театрах и танцевальных залах на Вацлавской площади и вокруг нее, в первую очередь в Люцерна-холле в знаменитом pasaz (пассаже) в стиле модерн, носящем то же название (см. главу 6), за титул чешского короля свинга соперничали руководители джазовых коллективов Гарри Харден (он же Давид Столярович), Гарри Ослен (Сиг-рид Грзиб) и Рудольф Дворски. Были и певицы, стремившиеся стать пражскими Эллами Фитцжеральд, — Зденка Винцикова и Фани Куделова, a «Allanovy Sestry» стали богемской (причем приятно пухленькой) версией сестер Эндрюс. Следует упомянуть и вездесущего Ярослава Иежека, композитора, попробовавшего себя и в джазе; его «Давид и Голиаф» 1937 года является, возможно, единственным хитом свинга, в котором откровенно выражались антифашистские идеи: любому чешскому любителю джаза без дополнительных объяснений были понятны библейские аллюзии, заложенные в этом произведении.

Именно тогда образованные чехи стали говорить о «внутренней эмиграции», выражавшейся в доступной некоторым пражским жителям «культуре хаты»; хата — это дача, часто лачужка, куда при всякой возможности уезжают горожане. Примерно таким образом сотням тысяч чехов удавалось сохранить в некоторой степени внутреннюю свободу и «выжить» при репрессивном режиме, который со своей стороны вполне устраивали двуличие и пассивность граждан. Манипулирование «системой» в итоге способствует ее сохранению, и к 1970-м годам «правители» давно уже перестали требовать, чтобы «управляемые» по-настоящему верили в коммунистическую идеологию — хотя бы потому, что «правители» и сами давно перестали в нее верить. «Правители» и «управляемые» заключили негласный договор, предписывающий говорить одно, но при этом верить в другое и вести себя по-другому. Одним словом, обе стороны вели дурацкую игру, и обе стороны выжили, но ценой того, что жили во лжи — внешней, это вне всякого сомнения, но часто также и внутренней, — поэтому таким убедительным показался призыв Вацлава Гавела попытаться «жить в истине».

«Нормализация» стала максимумом швейкизма, — целой нации пришлось прикидываться дураками ради выживания. Философы и писатели говорили о «власти безвластных» (Вацлав Гавел), «солидарности потрясенных» (Ян Паточка) или о «сообществе поверженных» (Иван Клима), а также вспоминали идею Томаша Масарика о том, что малые труды способны понемногу позволить порабощенному народу создать себя заново. То был золотой век маленького чешского человека, каждый день стремящегося кого-то перехитрить, чтобы самому не оказаться раздавленным; маленький чешский человек был големом внешне несокрушимой системы. Одни чехи стали гордиться тем, насколько умны они, прикидываясь тупыми, тогда как другие, более критично настроенные, говорили о многовековой «привычке сдаваться»: 1620,1938,1948,1968 — кажется, несмотря на достаточные доказательства противоположного, что чехи никогда не противостояли ни иностранным захватчикам, ни собственным правителям, а вместо того просто приспосабливались, постоянно при этом жалуясь, к одной форме подавления вслед за другой. Журнал «Млады свет» в 1990 году писал: «У нас царит традиция сдаваться победителю: так было в 1938, в 1939, в 1948 и в 1968 годах — мы всегда и везде сдавались без боя; Швейк стал для народа образцом для подражания».

Пространство социальной жизни везде и всюду колонизировалось растущим большинством и наполнялось символами его численного, морального и идеологического превосходства, достигнутого после того, как чехи добились реальной политической власти. Везде и всюду немецкоговорящие сталкивались с неизбежным фактом: для чешскоговорящего большинства народ (narod) и страна (vlast) были понятиями разными, и пусть уже многие поколения некого народа обитают в стране, народ этот так и не становится подлинной частью нации. Некоторые немецкоговорящие просто начали выдавать себя за чехов; интересно, что именно так поступили двое основателей спортивного общества «Сокол», имевшего агрессивно-националистический характер, Мирослав Тирш (урожденный Фридрих Эммануэль Тирш) и Индржих (прежде Генрих) Фюгнер. А те, кто не последовал столь удобному этнолингвистическому преображению, все более чувствовали себя в родном городе чужаками.

У пражских немцев, в отличие от их соплеменников на западе страны, не было возможности (которой некоторые будущие судетские немцы пользовались до самого 1914 года) идентифицировать себя с Берлином, а не с Веной и просто покинуть Прагу, позволив немецкоязычному меньшинству окончательно раствориться и исчезнуть в чеш-скоязычном большинстве. Лозунг «Heim ins Reich!» («Домой, в рейх!») — тогда и позже следовал за неизбежным выводом: «Los von Prag!» («Прочь из Праги!») Немецкоязычные жители начинали ощущать сомкнувшуюся вокруг них осаду: даже в самом сердце расселения их общины, в районе вокруг Вацлавской площади и Am Graben (На Пржикопе), доля немцев среди остального населения сократилась с половины (в 1850 году) до трети (в 1900 году), а в 1910 составляла всего лишь пятую часть. В отчаянии оставшиеся держались за свой культурный бастион, немецкое казино на Am Graben, регулярно становившееся мишенью для чешских демонстрантов, образовали свое спортивное общество «Дойчер Турнферайн», в противовес доминировавшему «Соколу» (немаловажно, что Конрад Хенляйн, будущий предводитель судетских немцев, начал свою карьеру в качестве тренера по гимнастике), и, кончено же, отправляли детей учиться в немецкоязычные школы.

«Лабиринт» начинается со впечатляющей панорамы. Пилигрим смотрит из башни на город и замок, и то, что предстает его взгляду, сравнимо лишь с картиной, которую можно сейчас видеть с небольшой «Эйфелевой башни», построенной на Петржинском холме для Пражской выставки 1891 года:

Сам город, как я видел, разделялся на бесчисленные улицы, площади, дома и здания, как большие, так и маленькие. На востоке я видел ворота, от которых шла дорожка к другим воротам, на западе. Эти вторые ворота выходили в город. Я насчитал шесть главных улиц, проходивших с востока на запад параллельно друг другу. Среди этих улиц был заметен большой круг, возможно, рынок. Далеко на западе, на обрывистой, каменистой возвышенности, стоял высокий величественный замок, на который часто устремляли взоры обитатели города.

К нему подходит «господин Найтивсе, по прозвищу Вездесущий» и предлагает отвести его к замку, — хотя, кажется, провожатый и не нужен, с учетом прямолинейности городских улиц. Ситуация эта уже отдает кафкианством, и это ощущение усиливается по мере того, как прямолинейная планировка города оказывается лишь иллюзией. Улицы пересекаются, переходят одна в другую, и совсем скоро Пилигрим и его спутник оказываются в лабиринте, где все происходящее — маскарад, ссоры и неразбериха, а языков звучит не меньше, чем у подножия Вавилонской башни, и единственными общепризнанными ценностями являются деньги и рынок. Вездесущий повторяет свое обещание привести Пилигрима к центру лабиринта, где, по его словам, «в центре всего обитает Мудрость, королева мира». Но они проходят с одного двора в другой, встречают толпящихся там людей, представителей всех родов занятий, ремесел и призваний, — от рабочих, «иссохших и почерневших, как мавры», до грамматистов, математиков, астрономов, астрологов, музыкантов, метафизиков (все это можно считать описанием двора Рудольфа II), а в центр все никак не попасть. Находятся ли они при этом внутри замка или нет? Если да, то замок — такой же лабиринт, как и остальной город; вокруг — бесконечные лестницы, подземные переходы и подвалы, вроде того, в котором Пилигрим видит «несколько рядов очагов, печек и котлов, а также стеклянные приборы». Рядом какие-то сморщенные, иссохшие пещерные обитатели спорят о том, достаточно ли горячо пламя, переливая жидкости из одного пузырька в другой; за работой некоторые слепнут или задыхаются от ядовитого дыма. Это — логово алхимиков. Затем Пилигрим и Вездесущий встречают толпу розенкрейцеров, продающих книги со странными названиями «Христианская каббала», «Замок первоначальной материи», «Общая троичность троицы» и «Победоносная пирамида». Но евреи, мусульмане и, конечно же, христиане оказываются не лучше — все они обжорливы, похотливы или хуже того, и все они продают атрибуты своей веры тем, кто хорошо заплатит.

Но, что вполне характерно, даже эта картина, изображающая триумф австро-католиков, как и созданный позднее образ Яна Непомука, могла быть обращена против тех, по чьей воле создавалась. И могло ли изображение исхода не напомнить богемским протестантам о сынах Израиля, находящихся в плену египетском или вавилонском, — при этом себе они отводили роль нового избранного народа?

Когда, после четырехвекового перерыва, было возобновлено строительство собора, ставилась цель вернуть всем деталям здания «богемский» облик — конечно же, речь не шла о восстановлении протестантской традиции — и сделать так, чтобы здание было в той же степени посвящено культу зарождающейся чешской нации, как и культу самого Вацлава. Западная половина собора была построена из песчаника, быстро приобретающего «старинный» вид, поэтому «стык» между двумя частями почти незаметен; таким образом, собор стал воплощением в камне первостепенного плана националистов: восстановить прерванную государственность, соединить прошлое и настоящее в единое целое. Интерьер украшают патриотические лозунги: над южным входом — «Praha Matka Mest» («Прага — мать городов»), у часовни Вацлава — вездесущие слова Гуса, «Pravda vitezi». Останки королей, правивших Богемией в далеком прошлом, постепенно переносились сюда, в собор, где уже покоились Фердинанд I (1526—1564), Максимилиан II (1564-1576) и Рудольф II (1576-1612) — Габсбурги захоронены в склепе под так называемым castrum doloris (замком скорби), возведенном в середине нефа по велению Рудольфа. В неуместных по стилю модернистских саркофагах, созданных Камилом Рошкотом в начале 1930-х, покоится прах Карла IV, четырех его жен, а также гуситского короля Георга из Подебрад (1458— 1471). В южном поперечном нефе стоит памятник (работы Карела Покорны) тысячам чешских легионеров, погибших с 1914 по 1918 год в сражениях против Австро-Венгерской империи, гражданами которой они являлись. (В ходе Первой мировой войны около 120 000 чехов и словаков, в основном — дезертиров и военнопленных, объединились в Чехословацкий легион и сражались против Австро-Венгерской империи и ее союзника — Германии, на восточном фронте, а также в Италии и Франции.) Особенно поражает вырезанная из дерева фигура под названием «Распятый» (1899), созданная Франтишком Билеком, националистически настроенным неортодоксальным католиком-теософом, — это произведение передает мученичество не только Христа, но и Богемии, в соответствии с традиционным взглядом на чешскую историю со времен Белой Горы как на многократное повторение Гефсиманского сада и Голгофы.