Все о Праге.

Конечно же, находились и люди, оказавшие физическое сопротивление, за что некоторым из них пришлось поплатиться жизнью. В Чехословакии в целом погибли 72 человека, а еще 267 получили тяжелые ранения. Чешская армия, хотя и достаточно вооруженная, не предприняла никаких действий, и ни на одном этапе — вспомним, что лидеры реформ оказались в распоряжении советских властей — в стране не появилось никакой организованной оппозиции, хотя бы даже нефизического характера. Форма идеологического протеста заставляет вспомнить комичное название партии Гашека — «Партия умеренного прогресса в рамках закона» (см. главу 3). В 12 часов дня 23 августа почти все работающее население страны устроило забастовку — на один час. Совершено вторжение в страну, а народ откладывает инструменты… на время обеденного перерыва! Зато на улицах, прежде всего в Праге, народ проявлял храбрость, предприимчивость и богатую фантазию, самыми разными способами выражая возмущение и тревогу по поводу происходящего, — первое время эти эпизоды снимало и показывало как международное, так и национальное телевидение. Прага, по словам «Свободы»

(23 августа), стала «одним большим плакатом»; «У них есть оружие и ракеты, — добавила «Руде право» на следующий день. — Наше оружие — мел, перо, слово и постоянное игнорирование захватчиков!» Протестующие, воспользовавшись знанием русского языка, который тогда в обязательном порядке изучался в школе, с пафосом произносили или же писали на стенах лозунги вроде «Русские фашисты, идите домой!». В романе Шкворецкого «Игра-миракль» среди этих событий очаровательным образом присутствует учитель русского языка, добросовестно исправляющий мелом грамматические ошибки на стенах. Сняты были названия улиц, номера домов и таблички с фамилиями жильцов, а девицы дразнили вторгшиеся войска, состоявшие в основном из молодых призывников, такими короткими юбками и глубокими декольте, каких солдаты не видели у себя на родине, где-нибудь в Вышнем Волочке или Смоленске. Как это уже столько раз случалось в прошлом, чехи видели себя невинными агнцами, которых вот-вот загрызут волки с юга (Австрия), с запада (Германия), а теперь и с востока (Советский Союз), — это чувство незабываемым образом передал Карел Крыл в своей песне, звучавшей тем летом повсюду, «Братишка, закрой ворота» (Bratricku, zavirej vratka):

Не плачь, братишка,

Это не привидения.

Брось, ты же уже большой мальчик,

Это же просто солдаты,

Они прибыли в неуклюжих

Железных машинах…

На улице дождь и темнеет.

Эта ночь не будет короткой,

Волк хочет съесть ягненка.

Братишка! Ты закрыл ворота?

Герасимов произнес знаменитые слова: «Девятнадцать лет!», тем самым подчеркнув как новаторский характер пражских событий, так и их ограниченность. Простая реформа коммунистического строя радикалов не устраивала, и кульминацией всего происходившего стал опубликованный 27 июня в «Литерарни листы» манифест под названием «Две тысячи слов», составленный Людвиком Вацуликом и сопровождаемый шестьюдесятью подписями ученых, писателей, а также нескольких «простых» рабочих и крестьян.

«Две тысячи слов» призывали к переходу от реформ «сверху» к массовому движению за перемены «снизу», с использованием, если потребуется, забастовок и народных комитетов. Дубчек и реформаторы из его окружения, как всегда тревожась насчет возможной реакции Москвы, обвинили манифест в «политическом романтизме», тогда как сталинисты из президиума партии, лишь в незначительной степени пересмотревшие свои прежние взгляды или же вовсе их не изменившие, почувствовали, что приближается настоящая контрреволюция. 26 июля в «Литерарни листы» был опубликован еще один манифест — на этот раз автором был Павел Когоут, — поэтично призывавший: «Socialismus! Spojenectvi! Suverenita! Svoboda!» («Социализм! Согласие! Суверенитет! Свобода!»), и, обращаясь к каждому члену президиума по отдельности, убеждал их, в связи с предстоящими переговорами с советскими властями, «отстаивать, не идя ни на какие уступки, тот путь, по которому мы пошли и с которого мы живыми никогда не свернем… Мы думаем о вас. Подумайте о нас!» 29 июля в Черне-над-Тисой, маленькой железнодорожной станции на словацко-украинской границе началась встреча глав государств. Нам нет необходимости рассматривать здесь ход переговоров или прослеживать стремительное обострение ситуации, кульминацией которого стало «вмешательство» (то есть вторжение) «войск стран — участниц Варшавского договора» (в основном советских вооруженных сил) в ночь с 20 на 21 августа 1968 года. Нам же интересно, как на кризис отреагировали жители Праги и каким образом это соотносится с политической культурой города. Они не стали сражаться в сентябре 1938-го или в марте 1939 года, или, если уж на то пошло, в феврале 1948-го. Следовало ли им все же оказать сопротивление в августе 1968-го и могли ли они это сделать?

Тайге не был удостоен некролога; вместо этого в коммунистическом искусствоведческом обозрении «Tvorba» («Творчество») появилась обличительная статья в трех частях под заголовком «Тайгевщина — троцкистская агентура в нашей культуре». Примерно в то же время Константин Библ, еще один из бывших членов «Деветсила» и движения сюрреалистов, покончил с собой, выбросившись из окна, — к тому времени этот способ стал уже «классическим». Наконец и Сейферта запретили публиковать на основании того, что «он не видит радости в нашем рабочем, не видит его героизма, оптимизма, замечательных новых качеств, зарождающихся в нашем народе, а также великого и счастливого будущего» — убедительный перечень обвинений с учетом того, что родом Сейферт был из Жижкова, рабочего района и сердца коммунистического движения. За три года, прошедших с момента прихода к власти, коммунисты успешно завершили то, о чем и не мечтали нацистские оккупанты: они лишили голоса, уничтожили или заставили уехать из страны практически все поколение «Деветсила», за исключением старых партийцев, с готовностью принявших новый порядок (Незвал, Нейман, Буриан, Гонзль).

«Принудительное ликование»

После событий февраля 1948 года в общей сложности 300 000 граждан Чехословакии были отстранены от общественной жизни, при этом учителя, вузовские преподаватели, врачи и другие «инженеры человеческих дш» (как Сталин называл писателей и интеллектуалов, а Иозеф Шкворецкий иронично вынес эти слова в название своего романа 1977 года) чаще остальных оказывались на урановых рудниках или же вынуждены были стать кочегарами, мойщиками окон или мусорщиками. Многие из пострадавших долгие годы до этого состояли в чешской коммунистической партии. Не следует забывать, что в отличие от других государств на Балканах и в Центральной Европе, где позднее к власти пришли коммунисты, в Чехословакии и до 1939 года существовала законная и весьма многочисленная коммунистическая партия, которая на выборах 1946 года получила 40 процентов голосов в Богемии и Моравии и 30 процентов — в Словакии. Хотя события февраля 1948 года произошли не без помощи хитрости и силы, но коммунистический режим в Чехословакии не был навязан советскими войсками, и в течение многих лет он имел существенное число сторонников из числа как рабочих, так и интеллектуалов.

Вацлавская площадь

И вот мы направляемся к последнему и, возможно, наиболее значимому из «сакральных мест» Праги, точке, в которой были сосредоточены все празднования или выражения политического протеста, происходившие в городе в течение почти полутора веков (1848, 1918, 1939, 1948, 1969, 1989), благодаря чему всему миру стала известна по кинохроникам и фотографиям Вацлавская площадь, прежде называвшаяся Конским рынком. Свое нынешнее название она получила лишь в революционном 1848 году, когда стала местом сбора участников небольшого радикального движения, существовавшего тогда в Праге, — в основном это были студенты и представители среднего класса специалистов, а также некоторое количество рабочих. Движение противостояло австрийским властям, которые в последнее время представлял в городе Альфред, принц фон Виндишгрец, и находившиеся в его распоряжении десять тысяч военных. Решающее столкновение противостоящих сторон началось 12 июня 1848 года, когда слились политические и религиозные лозунги, как это в тот год происходило по всей Европе, и после мессы под открытым небом на Конском рынке присутствовавшие на ней направились к штаб-квартире фон Виндишгреца на Цельтнергассе (Целетна), чтобы выразить протест против милитаризации города. Началась стрельба, стали строить баррикады, и в течение следующих двух дней периодически происходили столкновения по всему Старому Городу. Драматург Ян Каетан Тыл, автор национального гимна будущего независимого государства, положил начало традиции активного участия пражских театров в политической жизни, возглавив повстанцев, которые собрались на Бетлемской площади. Фон Виндишгрец увел свои войска и, что более важно, пушки в Мала Страна, откуда в течение последующих дней он обстреливал Старый и Новый Город, желая добиться повиновения. В ходе событий погибли сорок шесть человек, в том числе и жена фон Виндишгреца, Элеонора, которую убило срикошетившей пулей, когда она, по воле судьбы, стояла возле окна в штаб-квартире мужа на Цельтнергассе.

На тротуаре перед Староместской ратушей мы видим двадцать семь крестов — это памятник казненным. Совсем неподалеку — мемориальная доска с единственным словом «Дукла»; так называется перевал, на котором погибли советские солдаты и чешские партизаны — всего 80 тысяч человек, — сражавшиеся с немецкими оккупантами. Чешская история — поистине история мученичества и кровопролитий, следовавших одно за другим.

За время охватившей всю Европу войны, начавшейся с пражской дефенестрации и закончившейся в 1648 году, город дважды был оккупирован шведскими войсками, и во второй раз это случилось всего за несколько месяцев до подписания Вестфальского мирного договора, положившего конец вооруженному противостоянию. В руках захватчиков тогда оказались Мала Страна и Градчаны, и уезжая, оккупанты вывезли большую часть богатейшего художественного собрания Рудольфа II; правительства Чехии и Швеции до сих пор не могут прийти к согласию по поводу возвращения этих ценностей. В честь освобождения Праги от шведов городские власти воздвигли в центре Староместской площади колонну, увенчанную фигурой Богоматери; и не было ничего равного этому памятнику на площади до 1915 года, когда был открыт памятник Гусу. Три года спустя, когда было объявлено о независимости Чехии, ликующая толпа сбросила статую Богоматери с постамента, сочтя ее символом трех веков австрийско-габсбургского господства. Поэт Ярослав Сейферт (1901—1986), единственный чешский писатель, удостоенный Нобелевской премии в области литературы (в 1984 году), стал свидетелем этих событий, а много лет спустя с удивлением обнаружил голову Богоматери в доме другого поэта, Владимира Голана (1905—1980), который вел отшельнический образ жизни.

На низком шкафчике возле входа

Я заметил металлическую женскую голову.

Господи, да я же ее видел раньше!

Она лежала там лицом вниз,

Будто под гильотиной.

Это была голова Девы Марии Со Староместской площади. Ее повалили на землю пилигримы, Когда, ровно шестьдесят лет назад, Они вернулись с Белой Горы.

Они перевернули колонну с четырьмя вооруженными

ангелами,

На которой стояла Богоматерь. Колонна была вовсе не так высока, Как Вандомская, что в Париже.

Да простится им.

Она возвышалась там, как напоминание о поражении

и позоре

Чешского народа, а пилигримы слегка опьянели От первого глотка свободы.

Я был там, с ними,