Все о Праге.

Если задумано было именно это, то тактика дала осечку, но демонстрантам все же не дали дойти до Вацлавской площади. Под арками Ширдинговского дворца1, недалеко от помещения Британского совета на Народной улице, можно видеть бронзовый рельеф, изображающий восемь «пустых рук». Он посвящен демонстрации 17 ноября, на которой не было жертв, но которая все же стала решающим этапом в свержении коммунистического режима; надо подчеркнуть, что начало этому процессу положили не участники «Хартии-77» и не ветераны 1968 года, а молодые люди, начавшие действовать от возмущения, которое у них вызвали привычные для страны политические программы, в том числе и подавление режимом альтернативной музыки, то есть рок-групп.

Именно в этот момент к начавшимся драматическим событиям присоединился и пражский театр, и роль его была похожа на ту, что сыграли в свержении коммунистического режима в ГДР протестантские церкви. Так называемая резня еще продолжалась, а одному раненому студенту родом из Брно удалось скрыться с места событий и добраться до расположенного на окраине города театра, так называемого Молодежного клуба на Хмельници — собственно, это был просто концертный зал, где время от времени давали концерты любительские рок-группы, — где, как ему было известно, «Театр на веревке» из Брно и театр «На divadlo» (см. главу 4) вместе исполняли прежде запрещенную пьесу, «живую газету» под названием «Прорыв». Драматическое появление студента, сообщившего еще более драматические новости, заставило прервать театральный спектакль; в ту ночь и на следующее утро все, кто имел отношение к театру — актеры, режиссеры, сценаристы, рабочие сцены, электрики, — звонили друг другу и договаривались о том, что можно сделать, чтобы продвинуть начавшийся процесс еще на один шаг вперед. Днем в субботу, 18 ноября, на многолюдном собрании в Реалистическом театре было решено отменить все представления до неопределенного момента, о котором будет сообщено позже, и открыть театры в качестве мест для публичного обсуждения происходящего политического кризиса.

Значимость Тайге состоит не только в том, что он дал теоретическое обоснование чешского модернизма с проницательностью, с которой это не удалось сделать никакому другому мыслителю, но еще и в том, что он стремился и, кажется, смог воплотить современность во всех сторонах своей жизни. «Лишь человек подлинно современный является цельным человеком», — провозглашал он, и его решимость жить полностью современно и достичь этой целостности, которой, как полагал Тайге, призваны помешать нынешние порядки в обществе, ярче всего выражалась в его семейной жизни, к которой он привлек огромное внимание окружающих. В восемнадцать лет Тайге познакомился с Иозефиной (Иожкой) Неваржиловой, которая стала его спутницей жизни и оставалась ею до конца его дней. Они не вступили в брак, а в 1927—1928 годах Тайге поручил переделать, как снаружи, так и внутри, родительский дом на Черна, недалеко от Карлова моста, архитектору из «Деветсила» Яромиру Крейцару. На пятом этаже, где жили Тайге и Неваржилова, были устроены две отдельные квартиры, так что общей площади у партнеров не было; этот союз был «современным» объединением двух равных и отдельных людей, а не «буржуазным» браком иерархического характера. В 1937—1938 годах архитектором-функционалистом Яном Гилларом (1904-1967) был построен новый дом для Тайге, на Шаламоунки, что на границе рабочего пригорода Смихов, где Тайге в 1941 году поселил свою новую возлюбленную, Эву Эбертову, при этом с ним по-прежнему жила и Неваржилова. Отрицая буржуазные обычаи, все трое жили, каждый в своем собственном «модуле», составив, судя по всему, успешный koldum, то есть коллективную семью, и провели так весь период оккупации, когда Тайге работал над своей обширной «Феноменологией современного искусства». В конце войны подразделение агитации и пропаганды чешской коммунистической партии потребовало от Тайге подать самокритический отчет о своей деятельности, и представленный документ лег на стол недавно назначенному министру культуры, Вацлаву Копецки. Антисталинская позиция Тайге, благодаря которой, возможно, его миновал Терезин и участь еще более страшная, теперь стала поводом для преследований; о последствиях мы расскажем в следующей главе.

И Кафка, и Гашек задействуют один и тот же круг типичных пражских образов; почти на каждой странице истории Швейка упоминаются казни, мученики и жертвы, начиная с «голого человека с сиянием вокруг головы и с позеленевшим телом, словно огузок протухшего и разлагающегося гуся» на полевом алтаре отца Каца, до картины на стене в его ризнице, где мученик взирает с изумлением и почти что с безразличием на римских наемников, которые вонзили ему в зад зубья пилы и распиливали его; мученик не выказывает ни страдания, ни удовольствия, «как будто он хотел сказать: "Как это я, собственно, дошел до жизни такой и что вы, господа, со мною делаете?"» В книге не так много марионеток и кукол, если не считать самого Швейка, так похожего на куклу, — он в полном соответствии с текстом изображен на знаменитых иллюстрациях Иозефа Лады; но зато мы вздыхаем, встретив что-то давно знакомое, когда читаем, как служанка Швейка угрожала броситься из окна, или когда узнаем из биографии Гашека, что и сам писатель однажды пытался или делал вид, что собирается, покончить с собой — конечно же — прыгнув с Карлова моста, в духе Яна Непомуцкого.

Возможно, наиболее заметное отличие между мирами этих двух писателей состоит в том, что в случае Гашека мы опускаемся классом ниже, от утонченных кафе «Лувр» и «Арко» — к дружелюбию и жизненной энергии пивниц и кабачков, ставших для писателя и блаженством, и проклятием. Это были «Монмартр» на Ретезова, «Компанка» на «Валес» на Каролина Светла, — все в Старом Городе, а в Виноградах — «У златего литру» на Балбинона и «У кравина» на Корунни. В последнем из упомянутых заведений была создана «Партия умеренного прогресса в рамках закона», поставившая себе цель поучаствовать в парламентских выборах в июне 1911 года. Гашек получил тогда тридцать пять голосов, из них семнадцать недействительных и восемнадцать испорченных бюллетеней. В таких кабачках Гашек выпивал, кричал, наедался кнедликов и наблюдал за происходящим. И здесь же он писал, со сливовицей в руке, пока не сжег себя дотла перееданием, выпивкой и писательством. «Человек предполагает, а кабак располагает», — написал он, дав тем самым толкование как своей биографии, так и своих произведений.

В часовне имеется вход в расположенный выше коронационный зал, где хранятся королевские регалии Богемии (с момента их возвращения из Вены в 1868 году); дверь в зал закрывается на семь разных замков — снова библейская тема, — за них отвечают семь человек, начиная с самого президента республики. С 1900 года регалии были открыты для публики всего восемь раз (в последний раз это произошло в 1993 году, после «бархатного развода» Чешской республики со Словакией); как гласит живучая легенда, смерть ожидает всякого, кто, подобно райхс-протектору Рейнхарду Гейдриху в 1942 году (вскоре убитому) попытается самовольно попасть туда.

После битвы у Белой Горы победившие австро-католики «восстановились в правах владения» собором; при этом они, как и позднее в случае с Карловым мостом, стремились не столько подавить культ Вацлава, сколько подчистить его в соответствии с целями Контрреформации. С другой стороны, едва ли можно было ожидать, что они никак не увековечат свою победу, — и они сделали это, разместив вокруг алтаря несколько прекрасных резных панелей, изображающих различные этапы их триумфа. Из-за громоздкого серебряного сооружения, в котором хранятся останки, как принято считать, Непомука, большей части резных изображений сейчас не видно; на той панели, которую можно разглядеть лучше всего, изображены армии протестантов, отступающие после битвы у Белой Горы под предводительством своего ненадежного Зимнего короля, Фридриха Пфальцского (Палатинат), идущие из Мала Страна через Карлов мост в Старый Город, а оттуда в изгнание. Надпись на этой резной картине, установленной в 1630 году, гласит: «Irruit super eos formido et pavor» («Напал на них страх и ужас» (Исх 15:16); при этом вместо будущего времени употреблено прошедшее, как будто пророчество уже сбылось), будто вся протестантская Богемия в ужасе бросилась на другой берег Влтавы.

Но именно потому, что замок соединяет в себе «рагу» из соперничающих друг с другом элементов, он и является таким красноречивым отражением пестрой, многоэтничной и многоязычной нации, которая родилась, или возродилась, после трех столетий «тьмы» (doba temna) в 1918 году. И гениальность Пленника (хотя, возможно, и Масарика) состоит в понимании, что эту гетерогенность нужно подчеркнуть и вместе с тем отнестись к ней с иронией, а не пытаться пригладить и приукрасить, чтобы позволить замку стать сердцем, и не только символическим, нового государства. По словам Милана Кундеры, выступившего на знаменитом Четвертом съезде писателей в июне 1967 года (ставшем настоящим началом того, что мы упрощенно называем «пражской весной»), определяющей чертой Чехословакии (как тогда называлась страна) является как раз отсутствие определенности, «неочевидность», как он выразился, ее существования. Поэтому нации необходимо непрерывно создавать и воссоздавать себя, в особенности через деятельность ее культурной, художественной и интеллектуальной элиты, и по тем же причинам, хотя этого Кундера и не говорил, существованию национальной общности с большим или меньшим постоянством угрожали те или иные входившие в ее состав группы: так называемые судетские немцы, а также словаки — в 1930-е годы, а затем снова словаки — в 1970-е годы, и в конце концов, уже решительным образом — после 1989 года. То, что было выстроено с таким трудом, оказалось очень просто разрушить. В том же самом выступлении Кундера отметил иронию, скрытую в названиях двух самых популярных сортов чешского пива — «Budweiser» (он имел в виду, конечно же, не американское варево, которое прикрывается тем же названием) и «Pilsener», которые все еще сохранили свое изначальное, немецкое звучание, вместо чешских Будвар и Плзень. Кроме того, к названию «Pilsener» добавлено слово «Urquell» , будто намекающее, что подлинное происхождение этого пива, его fons et origo так и остается не чешским (или же богемским), а немецким. Если даже национальный «нектар» — а потребление пива на душу населения в Чехии не имеет себе равных во всей Европе — до сих пор, спустя восемьдесят лет с момента объявления независимости, известен под названием, заимствованным из языка бывших оккупантов (австрийцев, затем — немцев), то что это может сказать нам о чешской «национальной самобытности»?