Все о Праге.

Весной, летом и в начале осени, да и в первые две недели ноября в Праге было тихо, а в это время в Восточной Европе коммунистические правительства падали одно за другим, демонстрируя, как тогда говорили, «эффект домино». В Польше и Венгрии под давлением оппозиции коммунистическому режиму пришлось отступить, 9 ноября «рухнула» берлинская стена, и даже в Болгарии дело шло к демократическим выборам, а в Праге по-прежнему ничего не происходило. В конце концов лидеры неофициального студенческого движения назначили демонстрацию на 17 ноября, пятидесятую годовщину с того дня, когда в 1939 году фашисты казнили девятерых студентов. «Комплекс мученичества» не только повлиял на дату проведения демонстрации, но и определил место ее сбора и намеченный пункт прибытия. Собираясь пройти маршем на Вацлавскую площадь, где в октябре 1939 года был убит Ян Оплетал, студенты собрались у «национального святилища» в Вышеграде. Здесь импровизированные лидеры демонстрантов обратились к собравшимся с могилы Карела Гинека Махи, «основателя чешской поэзии», считающегося «мучеником своего народа» с того самого времени, как его останки были возвращены в Прагу в 1939 году: «бархатная революция» с начала до конца была событием литературным, интеллектуальным и театральным. Затем студенты прошли вдоль Влтавы, и по пути к ним присоединялись сочувствующие, так что собралось около 50 000 человек. Дойдя до Национального театра, толпа свернула на Народную улицу, направляясь на Вацлавскую площадь, будто стремясь охватить как можно больше национальных памятников и исторических мест.

На Народной улице, на полпути к Вацлавской площади, демонстрантов встретили отряды по поддержанию общественного порядка — их легко было узнать по белым шлемам, — в подкрепление которым вышли и «красные береты», парашютно-десантный полк. Убежденные сторонники принципа ненасилия, демонстранты начали скандировать: «Пустые руки!», обозначая тем самым свои мирные намерения, и сели прямо на мостовую, а некоторые из них стали дарить полицейским цветы по обычаю 1960-х. Внезапно полиция перешла в атаку, и демонстрация закончилась тем, что затем стали называть резней. Большое число демонстрантов получило ранения, но жертв не было, правда, пошли слухи, что от рук полиции погиб студент, некий Мартин Смид. Теперь считается, что смерть Мартина Смида была выдумана провокаторами, предположительно для того, чтобы вызвать агрессивную реакцию демонстрантов, что дало бы полиции явное право подавить выступление.

Первый секретарь компартии лично осудил их в «Руде право» за попытки составить «третью силу», а также заявил, что «не будет никаких компромиссов» с «буржуазной идеологией». Развязка наступила в конце сентября: Хендрих отверг выдвинутые писателями требования «абстрактной свободы», а Союз писателей назвал рассадником «оппозиционных политических замыслов». Вацулик, Лим и Клима были исключены из партии, а над «Литерарни новины» был установлен непосредственный контроль министерства культуры и информации, после чего последовало массовое увольнение всей редакции, а на освободившиеся места пришли партийные назначенцы. Должность председателя Союза писателей оставалась незанятой.

Когда одно поколение интеллектуалов оказалось временно лишено голоса, факел перешел к их потенциальным преемникам. 31 октября, когда уже в десятый раз за месяц в студенческом городке в Страгове отключили электричество, студенты с зажженными свечами вышли на демонстрацию, скандируя: «Хотим света»; имелся в виду не только свет в прямом смысле слова. Полиция встретила шествие слезоточивым газом. Так за несколько месяцев до отставки Новотны начала складываться потенциальная коалиция, которая составит наиболее радикальный элемент в сложном феномене Праги 1968 года: это была молодежь и те тридцати- и сорокалетние (и даже люди более старшего возраста), которые, по словам одного из них, впервые в жизни почувствовали себя молодыми.

После ухода Новотны Союз писателей быстро постарался вернуть все на свои места: на вакантную должность председателя был избран Эдуард Гольдштюкер, выдающийся критик и литературовед, благодаря которому «реабилитировали» Кафку (см. главу 3), а в марте 1968 года был основан независимый журнал «Литерарни листы», в противовес «Литерарни новины», которым все еще руководили назначенцы Новотны. Новый журнал, редактором которого был Душан Хамшик, скоро начал издаваться тиражом 300 000 экземпляров, что для литературной периодики кажется почти невероятным; это было явным знаком солидарности чешских писателей и чешских граждан; никогда еще со времен расцвета «национального пробуждения» интеллектуалы не являлись в такой степени «совестью нации»; писатели и читатели составили единый фронт, не имеющий себе равного в истории Европы XX века.

Гавел выступил при создании этого альбома в качестве литературного консультанта; группа исполнила девять песен, в той или иной степени посвященных забою животных, — эта тема была близка лидер-вокалисту группы, Милану Главсе, который некоторое время работал на бойне. «Prasinec» («свинарник») «воспевает» убой свиньи и разделку и переработку ее мяса, а «Капагек» («Канарейка»), написанная покойным Петром Ламплом (ум. 1978), основателем продолжавшего дело дадаистов «Ордена Крестоносцев во имя чистого юмора без подшучивания», проводит аналогию между распятием Христа и убийством канарейки. Наиболее наглядна песня «Bleskem do hlavy» («Молнией по голове»), автором которой был кларнетист группы Петр Плацак; в ней все существование сравнивается с одной огромной скотобойней, в которую сбившиеся в кучу животные, не овцы, но все же скотина, идут, чтобы встретить смерть от безликого механизма:

Какого возьмем? Этого большого! Молчи, ленивое животное! Гром в голове.

Мир перевернут,

Что-то струится,

Ленивый бык,

Молнией по голове.

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

Съедим быстро,

Без разговоров,

Даже не нравится.

Что дальше?

Стой там,

Глупое животное!

Молнией но голове,

Молнией по голове!

Руби мясо тем топором,

Руби кости, остальное перемелется!

В целом альбом представляет собой непристойные, грязные вариации на классическую для Богемии тему смерти как жертвоприношения, преподносимые монотонно, как погребальная песнь; в них неожиданно сочетаемые инструменты создают злобный алхимический сплав гранжа и народной музыки. По словам Гавела, эта музыка «выводит из равновесия и обладает большой силой», но, с его точки зрения, не несет в себе нигилизма: «Я чувствую что-то глубоко освобождающее, очищающее, возвышающее, немного даже спасительное в том, что о боли жизни кричат именно таким образом; мне кажется, что если люди могут так играть и петь, то не все еще потеряно».

И Кафка, и Гашек задействуют один и тот же круг типичных пражских образов; почти на каждой странице истории Швейка упоминаются казни, мученики и жертвы, начиная с «голого человека с сиянием вокруг головы и с позеленевшим телом, словно огузок протухшего и разлагающегося гуся» на полевом алтаре отца Каца, до картины на стене в его ризнице, где мученик взирает с изумлением и почти что с безразличием на римских наемников, которые вонзили ему в зад зубья пилы и распиливали его; мученик не выказывает ни страдания, ни удовольствия, «как будто он хотел сказать: "Как это я, собственно, дошел до жизни такой и что вы, господа, со мною делаете?"» В книге не так много марионеток и кукол, если не считать самого Швейка, так похожего на куклу, — он в полном соответствии с текстом изображен на знаменитых иллюстрациях Иозефа Лады; но зато мы вздыхаем, встретив что-то давно знакомое, когда читаем, как служанка Швейка угрожала броситься из окна, или когда узнаем из биографии Гашека, что и сам писатель однажды пытался или делал вид, что собирается, покончить с собой — конечно же — прыгнув с Карлова моста, в духе Яна Непомуцкого.

Возможно, наиболее заметное отличие между мирами этих двух писателей состоит в том, что в случае Гашека мы опускаемся классом ниже, от утонченных кафе «Лувр» и «Арко» — к дружелюбию и жизненной энергии пивниц и кабачков, ставших для писателя и блаженством, и проклятием. Это были «Монмартр» на Ретезова, «Компанка» на «Валес» на Каролина Светла, — все в Старом Городе, а в Виноградах — «У златего литру» на Балбинона и «У кравина» на Корунни. В последнем из упомянутых заведений была создана «Партия умеренного прогресса в рамках закона», поставившая себе цель поучаствовать в парламентских выборах в июне 1911 года. Гашек получил тогда тридцать пять голосов, из них семнадцать недействительных и восемнадцать испорченных бюллетеней. В таких кабачках Гашек выпивал, кричал, наедался кнедликов и наблюдал за происходящим. И здесь же он писал, со сливовицей в руке, пока не сжег себя дотла перееданием, выпивкой и писательством. «Человек предполагает, а кабак располагает», — написал он, дав тем самым толкование как своей биографии, так и своих произведений.

Когда произойдет это простое чудо, Наши реки станут источать из себя золото, Прощай, прощай, шарлатан; поприветствуй От нас наступающий век.

В действительности в этих домишках жили слуги; правда, здесь же, будто в горниле, свершалась алхимия словесная: в доме номер 6 творил Ярослав Сейферт, неподалеку — Франц Кафка, в 1916 году написавший несколько рассказов, в том числе и «Сельского врача», в доме номер 22, который в то время снимала его младшая сестра Оттла. Физическое ограничение свободы и полет воображения: это сочетание можно считать непременной особенностью чешской культуры, начиная от герцога Далибора до отбывавшего тюремное наказание будущего президента Вацлава Гавела.

От замка неотделим и еще один чешский мотив, весьма зловещий, которому также была предопределена долгая история; правда, начало свое он берет не здесь. 23 мая 1618 года группа разъяренных протестантов под предводительством немецкоговорящего графа Матиаса Турна поднялась по холму к замку, чтобы выразить протест против ряда антипротестантских мер, вводимых новым императором и королем Фердинандом II. Там их встретили представители императора. Завязалась перепалка, завершившаяся тем, что двоих сторонников императора Ярослава Мартиница и Вилема Славату (обратите внимание на то, что имена эти — чешские: религиозные и политические конфликты в Богемии никогда не ограничивались национальным воп-, росом) схватили и выбросили из окна канцелярии. Когда же попытался ускользнуть секретарь Иоганн (или Филипп) Фабрициус, его также швырнули в ров под окнами. Все трое после падения выжили, — по мнению протестантов, благодаря тому, что приземлились в навозную кучу, католики же говорили, что Пресвятая Дева Мария поймала их своим небесным плащом. В Георгиевском монастыре можно видеть интересную картину 1620-х годов, изображающую всех троих парящими над землей на неких ангельских парашютах. В руках у выброшенных из окна горят свечки (позднее Славата получил дворянский титул «фон Хоенфаль», то есть «барон, упавший с высоты»), а скелет, олицетворяющий смерть, огорченно отворачивается, поскольку они ему не достанутся; вскоре смерть получила компенсацию в ходе тридцатилетнего общеевропейского конфликта, толчком к которому стал этот самосуд, благополучно закончившийся для его жертв. Это и была вторая (иногда считающаяся третьей или даже четвертой) пражская дефенестрация, которая, как мы затем увидим, оказалась далеко не последней. А Кафка, преследуемый мыслями о том, не покончить ли ему с собой, выпрыгнув из окна, или же задумывавшийся о нефатальном «прыжке из высокого окна на мокрую от дождя землю», регулярно спал, дома или в гостиницах, с открытым окном, и в этом скрывалась не забота о здоровье, а угроза и искушение.