Все о Праге.

Могила Палаха на Ольшанском кладбище также стала местом паломничества, в результате чего в 1973 году власти приказали эксгумировать, а затем кремировать его тело, а пепел перезахоронить на родине студента, в городке Вше-таты, что в пятнадцати милях от Праги, в результате чего вместо одного места поклонения образовалось два: каждый год цветы продолжали возлагать и на первое место захоронения, хотя там уже покоилась ничем не примечательная женщина; прах Палаха был возвращен на пражское кладбище уже после «бархатной революции». В честь Палаха была названа площадь, а вот памятник ему выглядит почти скромно — простой деревянный крест, обвитый колючей проволокой, этим терновым венцом XX века. Стоит он на треугольном газоне к северу от статуи Вацлава, и возле креста зажигают свечи и оставляют букеты цветов; эта святыня хранит память не только о Яне Палахе, но и о других бесчисленных жертвах коммунизма.

Во дворце Велетржни выставлены лишь немногие работы Билека. Намного больше его произведений находится на вилле Билека в Градчанах, — это здание, в архитектуре которого сецессион-стиль сочетается с модерном, было построено по проекту самого Билека в 1911 году; ему предназначалось стать не только жилищем для семьи, но и «храмом искусства». Еще больше работ Билека можно увидеть в его загородном доме на родине художника, в деревне Хынов неподалеку от горы Табор, — это здание также было спроектировано самим Билеком. В 1891—1892 годах Билек учился в Париже, и в его монументальном стиле в некоторой степени ощущается влияние Родена и Бур-деля, но гораздо более творчество Билека связано с местными чешскими традициями резьбы по дереву, а также со скульптурой эпохи барокко, и именно ее надрывную выразительность переносит Билек в XX век. Сюжеты работ Билека никогда не ограничиваются только национальной тематикой, как у Алеша, а выражают глубоко личную, эклектичную философию автора, в равной степени связанную с католицизмом, ницшеанством, спиритуализмом и восточным мистицизмом. Для созданных им фигур гигантов, высотой восемь-десять футов (2,5—3 метра), характерны запрокинутые головы и позы, выражающие муку или восторг, выгнутые от натуги или от страдания спины; многие из них тянутся вперед и вверх, стремясь к некоему недостижимому образу блаженства; Билек вновь и вновь обращается в своем творчестве к преследовавшим его мотивам слепоты и озарения.

Некоторые из наиболее известных работ Билека, такие как статуя Коменского, выставленная перед виллой скульптора, наполняют подлинным чувством и силой даже самые «затасканные» темы национального пробуждения; несколько позже мы расскажем (см. главу 7) и о поразительно самобытных, порой граничащих со святотатством, вариациях Билека на тему Страстей Господних. Билек всегда настойчиво писал о том, что сам называл «построением будущего храма внутри нас», и такие произведения, как «Аллегория Великого падения чехов» (1898), изображающая обнаженную женщину, простертую у ног гиганта, отсеченных посередине голени, или его гипсовый рельеф «Угнетение телом, миром и сферами» (1909), хранящийся на вилле Билека, свидетельствуют о том, что храм этот имеет характер одновременно политический, духовный и сексуальный. Любая скульптура Билека — и особенно фигуры, собранные на вилле Билека, — служит подтверждением некоего кипения чешской души. Это ощущение волнения и энергии повторяется и тогда, когда посетитель дворца Велетржни спускается вниз и осматривает два этажа, посвященных чешскому искусству в период с 1900 по 1950 год.

Замок Вышеград

После Градчан, а возможно и перед ними, в списке святых для чешских патриотов мест следует назвать замок Вышеград (что означает «Высокий замок»), расположенный на скалистой возвышенности к югу от Нового Города, парой миль выше по реке от Карлова моста. Принято считать, что именно здесь располагалось древнейшее в пражском регионе славянское поселение, над которым Крок, потомок мифического Чеха, построил первый замок, из которого некоторое время спустя его младшая дочь Ли-буше, единственная женщина-правительница за всю историю страны, прославленная в одноименной опере Сметаны, отправилась заложить сам город Прагу. Недаром первый в Богемии научный журнал, основанный Иозефом Юнгманном и другими в 1821 году, назывался «Крок».

Вышеград быстро уступил главенствующую роль Градчанам, но при этом оставался отправной точкой традиционного коронационного шествия (kralova cesta), совершаемого каждым новым королем Богемии; в XIX веке Вышеград был по сути создан заново, превратившись в святыню и хранилище чешской национальной сущности, характер которой — искусственно созданной из разных элементов, порой откровенно фальшивых — более всего ощущается именно здесь. Лучше всего видна в комплексе Вышеграда церковь Святых Петра и Павла, многократные перестройки которой делают ее микрокосмом, отражающим историю нации. На месте первой, построенной в романском стиле церкви Карл IV воздвиг готическую, которая затем была полностью перестроена в стиле барокко в период с 1723 по 1729 год, что было проявлением деятельности иезуитов, господствовавших тогда в городе. Ни один уважающий себя чех не мог терпеть столь «чуждое» здание, и в период с 1885 по 1887 год, под руководством того же самого Иозефа Мокера, проектировавшего ранее этот собор, все детали интерьера, выдержанного в стилях эпохи Возрождения и барокко, были выломаны и заменены на многоцветную отделку в неоготическом стиле. Но противникам архитектурных компромиссов и этого показалось мало, и в 1902 году барочный фасад был заменен готическим (конечно же), созданным Франтишеком Микешем, и все здание увенчали два безобразных ажурных шпиля, своими громоздкими очертаниями уродующие панораму города.

Лоскутное одеяло, гибрид, головоломка, мозаика: вот лишь некоторые из образов, которыми описывает Прагу Анджело Мария Рипеллино в своей замечательной книге, посвященной этому городу, и все они уместны, только необходимо понимать, что они вовсе не подразумевают беспорядочности или хаотичности. Ибо чудесное свойство Праги состоит в том, что с архитектурной точки зрения она одновременно разнородна и согласована, и в ней контрастные структурные элементы сопоставляются последовательным и значимым образом, при этом город удачно сочетает эти детали, не сглаживая их самобытности и в то же время избегая нагромождения. Глядя на Прагу с Пет-ржинского холма примерно в то время, когда город вновь стал столицей независимого государства, поэт Ярослав Сейферт (1901—1986), удостоенный впоследствии Нобелевской премии, сравнил замечательную целостность разнообразных элементов города с «шахматной доской в начале игры»: «Тут стояли король и ферзь, там — золотая тура. Дома и виллы были пешками… Фигуры на шахматной доске медленно и продуманно двигались перед моими глазами». Аналогия безупречна: различные фигуры — в стиле готики, барокко, неоренессанса, неоготики, ар нуво и модерна — двигаются по-разному и при этом создают все вместе упорядоченную и бесконечно разнообразную игру. Все это и указывает, как и следовало ожидать от «матери городов», на некое более широкое или высокое единство различных элементов: «В тот момент я почувствовал, что держу в своих руках Европу».

Кажется вполне уместным, что в Праге хранятся богатейшие в мире собрания не только живописных полотен, но и разного рода природных феноменов, выставляемых в Национальном музее на Вацлавской площади и в Страго-вом монастыре на Петржинском холме. Раковины, окаменелости, кристаллы, насекомые, заспиртованные двухголовые зародыши и другие подобные lusus naturae, и даже пара китовых пенисов (в Страговом) расположены, при всей своей несопоставимости, в некотором порядке, подобно mise en abysme] самого города.

В часовне имеется вход в расположенный выше коронационный зал, где хранятся королевские регалии Богемии (с момента их возвращения из Вены в 1868 году); дверь в зал закрывается на семь разных замков — снова библейская тема, — за них отвечают семь человек, начиная с самого президента республики. С 1900 года регалии были открыты для публики всего восемь раз (в последний раз это произошло в 1993 году, после «бархатного развода» Чешской республики со Словакией); как гласит живучая легенда, смерть ожидает всякого, кто, подобно райхс-протектору Рейнхарду Гейдриху в 1942 году (вскоре убитому) попытается самовольно попасть туда.

После битвы у Белой Горы победившие австро-католики «восстановились в правах владения» собором; при этом они, как и позднее в случае с Карловым мостом, стремились не столько подавить культ Вацлава, сколько подчистить его в соответствии с целями Контрреформации. С другой стороны, едва ли можно было ожидать, что они никак не увековечат свою победу, — и они сделали это, разместив вокруг алтаря несколько прекрасных резных панелей, изображающих различные этапы их триумфа. Из-за громоздкого серебряного сооружения, в котором хранятся останки, как принято считать, Непомука, большей части резных изображений сейчас не видно; на той панели, которую можно разглядеть лучше всего, изображены армии протестантов, отступающие после битвы у Белой Горы под предводительством своего ненадежного Зимнего короля, Фридриха Пфальцского (Палатинат), идущие из Мала Страна через Карлов мост в Старый Город, а оттуда в изгнание. Надпись на этой резной картине, установленной в 1630 году, гласит: «Irruit super eos formido et pavor» («Напал на них страх и ужас» (Исх 15:16); при этом вместо будущего времени употреблено прошедшее, как будто пророчество уже сбылось), будто вся протестантская Богемия в ужасе бросилась на другой берег Влтавы.