Все о Праге.

Наконец, Прага несомненно является одним из крупнейших в Европе центров классической музыки; кроме того, в городе живы собственные джазовые традиции, а в 1980-е здесь творили рок-музыканты, которые, не менее чем «Хартия-77», открыли путь «бархатной революции» ноября 1989 года. Точно так же, как пражская архитектура далеко не ограничивается готикой и барокко, а пражская живопись XX века — чрезмерно «раскрученным» Альфонсом Мухой, так же и пражская музыка — это не только симфония «Из Нового Света» и «Моя родина», и, отмечу еще раз, если кто-то по прочтении этойкниги решит разыскать и послушать музыку Ярослава Иежека, Витезславы Капраловой или мастера электрического джаза Иржи Стиви-на, то можно считать, что одна из задач нашей работы успешно выполнена.

Что касается литературы, то здесь пражский список будет, возможно, несколько разношерстным, и важно не приравнивать Прагу к Чехословакии, поскольку, несмотря на то что большинство чешских писателей неизбежно оказывались притянуты к Праге и писали о ней, не все они являются в полном смысле слова «пражскими писателями». Это особенно верно в отношении трех наиболее выдающихся послевоенных чешских романистов — Грабала, Кундеры и Шкворецкого, — которые жили в Праге (Грабал — большую часть жизни), и действие их романов также частично или полностью происходит в Праге и затрагивает пражские темы, но источником их вдохновения все же служит провинция (в лучшем смысле слова), а не столица. Ни один из «пражских романов» Кундеры не обладает такой абсолютной убедительностью, как его «моравский» шедевр «Шутка», а Шкворецкий — певец более маленьких городков Богемии, а не «матери городов». С другой стороны, творчество Гашека является литературой насквозь пражской, даже тогда, когда «анабасис» Швейка приводит его не только в другие города Богемии, но и в Россию; а прагоцентричность Кафки, до 1960-х годов не изучавшаяся, затем была чрезвычайно подробно раскрыта.

И все же не написан еще великий пражский роман, и нет еще «пражского романиста», такого, каким, независимо от места рождения, стали Диккенс для Лондона и Бальзак для Парижа. Ни один чешский писатель-романист не сделал еще для Праги того, что для Берлина — Альфред Дёблин («Берлин, Александрплатц», 1929) или для Рима — Карло Эмилио Гадда («Пренеприятнейшее происшествие на улице Мерулана», 1957); в названных книгах присутствует образ города в целом, а не просто проявляется одержимость одной лишь его стороной, — такой, как, в случае пражской литературы, жизнь интеллектуальной и профессиональной элиты. Возможно, учитывая, какой прорыв был достигнут романом «Сестра», эта лакуна вскоре будет заполнена.

И когда возглавивший театр в 1973 году Свобода разработал так называемый «полиэкран» (систему многоэкранных проекций), зрелищность начала преобладать над прежней интеллектуальной и театральной глубиной, а после переезда театра в комплекс « Новая сцена», расположенный неподалеку от Национального театра, от «Волшебного фонаря» осталось лишь феерическое шоу, основной задачей которого стало — заработать на туристах. Тем не менее весьма показательно, что I ходе решающих событий ноября 1989 года, именно из «Латерна магика», располагавшегося в то время все еще (как и Освобожденный театр) в своем старом помещении но дворце Адриа, осуществлялось руководство забастовкой актеров и театральных работников, которая не менее, чем другие события способствовала окончательному свержению коммунистического режима. Пражский театр, руководствующийся, как принято считать, традициями Вос-ковца и Вериха, при активной помощи театра Брно (см. главу достиг наконец того, что можно считать его историческим апофеозом: сверг один режим и установил другой, при котором — что еще более важно — человек театра стал символом и президентом страны.

Интересной особенностью чешского театра является то, что ему удалось завоевать международное признание, хотя в стране так и не появился драматург мирового класса. Было время, когда часто ставили пьесы Карела Чапека (1890— 1938), снискавшего общее признание за неприятие тоталитаризма как правого, так и левого толка, но даже самые пылкие почитатели его таланта не поставили бы его на одну ступень с такими его современниками (или творившими примерно в ту же эпоху), как Ануй, Брехт, Лорка или Пиран-делло. То же можно сказать и о Вацлаве Гавеле: если первоначально, будучи диссидентом, он был известен как многообещающий драматург, то нынешнее признание его пьес держится скорее на ауре «диссидента, ставшего президентом», чем на качествах, присущих самим этим произведениям. Они, конечно, неплохи, но слишком уж напоминают Ионеско и Беккета, чтобы на международном уровне считаться новаторской драматургией, какой считал их чешский зритель середины 1960-х.

16 мая 1868 года в Праге произошло событие, названное «величайшим для чехов национальным праздником», хотя до объявления национальной независимости в 1918 году оставалось еще полвека. Трехдневная феерия, состоявшая из парадов, пышных шествий, регат и фейерверков, увенчалась закладкой краеугольного камня на углу Фердинандштрассе и набережной Влтавы, на месте бывшего общественного соляного склада. В фундамент был положен камень с горы Рип, откуда Чех, будто чешский Авраам, впервые увидел «обетованную землю», Богемию. Кроме того, были заложены и камни с горы Бланик — в честь Вацлава, из Прахена — в честь Яна Гуса и из Троцнова — в честь Жижки; еще один камень прислали чешские эмигранты, живущие в Чикаго, и шкатулку с камнями привезли, как утверждают, из той тюремной камеры в Констанце, где Гус готовился к казни. Многие другие регионы и города также были представлены камнями в этом фундаменте; не оставалось сомнений, что зданию предназначалось стать в первую очередь национальным достоянием.

Тем не менее здание, фундамент которого столь торжественно закладывался, было не национальным дворцом и не палатами парламента — об этом не могло быть и речи, поскольку страной управляли из Вены, — но по значимости почти к ним приближалось. Это был Национальный театр, на который, в силу отсутствия полного суверенитета страны, была возложена задача стать прибежищем богемского духа. Это был как бы храм чешского языка, чешского искусства, квинтэссенции всего чешского, возводимый в самом сердце «оккупированного» города, который лишь назывался столицей. В конституции 1867 года, утверждавшей создание двойственной монархии Австрии и Венгрии, император Франц Иосиф II отказался признать Богемию третьим равным партнером, чем и объясняется подозрительное отсутствие императора на церемонии открытия. Но это не имело значения: театру предстояло стать зародышем будущей нации, а также заменить, лишь на время, подлинную государственность, которой народ был лишен, и стать залогом того, что ее когда-нибудь удастся достигнуть — либо при содействии венских властей, либо в борьбе против них.

Если несоответствия в стиле и образном ряду Карлова моста заметить удается лишь при внимательном рассмотрении, то даже и самый поверхностный наблюдатель легко сможет увидеть, что замок и собор представляют собой почти невероятное сочетание различных стилей (собор полностью окружен замком, и снизу, из города, можно увидеть лишь его высокие шпили). Весь замковый комплекс, от начала до конца, представляет собой «брикол-лаж», — а могло ли быть иначе, если от начала строительства до того, как замок приобрел свой нынешний вид, прошло почти тысячелетие? При этом легко перечислить и раскритиковать те противоречия, которые наиболее бросаются в глаза:

— На прекрасной романской часовне, базилике Св. Георга, был выполнен новый фасад в стиле барокко, красновато-коричневого и кремового цвета, так что внутреннее и внешнее убранство здания разительно отличаются друг от друга.

— Самый высокий шпиль собора, на южной башне, внизу выдержан в стиле готики, но начиная примерно с высоты двух третей от земли приобретает черты ренессанса, а венчает его барочный купол, возведенный через четыреста лет после того, как был заложен фундамент.

— Строительство западной половины собора было начато через 450 лет после завершения восточной половины (работа прервалась из-за начала гуситских войн и возобновилась лишь в 1873 году, через четырнадцать лет после учреждения Общества по завершению строительства собора Святого Вита).

— В XVIII веке древние стены были облицованы зеленым и белым камнем в неоклассическом стиле, в результате чего замок потерял облик замка и превратился в элегантную королевскую резиденцию, в которой, правда, никогда не жили ни один король и ни одна королева.

— Замысел собора принадлежит архитектору с севера Франции (Матиас из Арраса, ум. в 1352), продолжил работу другой архитектор, родом из Швабии, чье творчество, хотя также относилось к готике, имело совершенно другой характер (Петер Парлер, ум. в 1399); когда, спустя четыре с половиной века строительство возобновилось, руководили им, один за другим, разные чешские архитекторы (Иозеф Круннер, Иозеф Мокер, Камил Хилберт), каждый из которых понимал свою задачу не так, как его предшественники.

Рассмотрим, к примеру, самую известную из статуй — «святого» Яна Непомука (№ 15, чехи его называют — Ян Непомуцкий). Это наиболее ранняя из сохранившихся до наших дней статуй после Распятия (№5). Фигуру Непомука установили в середине моста на месте ранее стоявшей там скульптуры в 1683 году, за целых 38 лет до причисления его к лику блаженных в 1721 году, за которой очень быстро, в 1729 году, последовала канонизация. Почти нет сомнений, что иезуитам требовался местный мученик-католик, который стал бы противовесом все еще занимавшему важнейшее место в народной памяти Яну Гусу (не говоря уже о казненных в 1621 году протестантах), так что они рассмотрели возможные кандидатуры и из всех выбрали достаточно сомнительную и неоднозначную личность — Яна из Помука. «Настоящий» Ян из Помука стал жертвой противостояния церкви и государства, разгоревшегося в период правления Вацлава IV (1378—1419), известного своей расточительностью; при этом ни в личности самого Яна, ни в деле, за которое он погиб, ничего по-настоящему святого не было. В 1393 году конфликт между императором и архиепископом Пражским достиг наивысшей точки в связи со спорным назначением на церковную должность, и Ян из Помука, генеральный викарий архиепископа, был по приказу императора арестован и подвергся пыткам, как и два других представителя церкви, которых удалось заставить подписать аффидевит (заявление под присягой), где отрицался факт какого-либо жестокого обращения с ними. Ян же так и не подписал такой бумаги, так как умер от ран, и его тело сбросили с Карлова моста во Влтаву, чтобы уничтожить улики.

Эту неприятную историю борьбы за власть, происходившей между церковью и государством, в XIV веке церковь переписала следующим образом. Яна пытали по приказу ревнивого и подозрительного Вацлава, поскольку священник отказался разгласить то, что сказала ему на исповеди королева. Он так ничего и не сказал, и тогда его связали, заткнули рот кляпом и живого сбросили с моста; в том месте, где он утонул, над рекой появилось скопление звезд: он решился сказать «нет» императору, святотатственно потребовавшему нарушить тайну исповеди; отсюда и его прозвище Непомук, то есть «человек из Помука, сказавший нет» (на чешском пе означает «нет»). Его тело — по крайней мере, некое тело — было найдено и погребено; некоторое время церковь пользовалась его именем в своей борьбе со светской властью, а затем о нем почти не говорили с конца XIV века и до середины XVII, когда церковь весьма неожиданным образом «воскресила» Яна в связи с новыми идеологическими задачами.