Все о Праге.

После карнавальной интерлюдии ноября—декабря 1989 года все это удручающе напоминает (что неудивительно) повседневную предвыборную политику той самой Европы, в состав которой так хотели вновь включить Чехословакию бывшие диссиденты. Возвращение в новом обличье давно знакомой «серой зоны» вызвало меланхолию, которую особенно сильно ощутили те, кто составлял когда-то «Хартию-77», и почти все они, за исключением Гавела, отошли от государственной деятельности после выборов июня 1992 года. Иржина Шиклова в статье, опубликованной самиздатом в сентябре 1989 года, предсказывала, что в случае падения коммунистического режима бывшие диссиденты вскоре будут побеждены «серой зоной». Люди «Хартии», так долго пребывавшие «вне системы», окажутся в менее выгодном положении по сравнению с теми, кто работал в рамках этой системы. Их единство скоро разрушится, а вместе с ним уйдут и «их уникальность, их моральное превосходство, их аура преследуемых и изгоняемых, и с них уже не будет сниматься ответственность за все неудачи, которые происходят в политике и в обществе».

И наоборот, соответственно, писала она, «более всего приобретут те, кто стоял поодаль, не сражался по ту или иную сторону баррикад, те, кто просто сидел и дожидался, то есть представители серой зоны». В 1990 году Шиклова вернулась к этой теме, сокрушаясь о том, что

в прошлом году (диссиденты) все еще были антигонами среди безмолвных жителей Фив. Сегодня же в Фивах все говорят, что Полинику полагается достойное погребение, и они всегда только так и считали. Когда мы были диссидентами, отношения были ясными, как в сказках: зло было злым, добро добрым, а те, кто находился в оппозиции, были свободнее всех.

На следующий день (воскресенье, 19 ноября) на другом собрании, в Драматическом клубе, где присутствовали многие из подписавших «Хартию-77», а также представители других диссидентских групп, была учреждена «зонтичная организация», названная Гражданским форумом, а председателем ее стал Вацлав Гавел. Именно в этот момент, спустя более века после открытия Национального

театра, пражские театральные круги стали по-настоящему играть важнейшую для нации роль, которую они до этого так часто себе приписывали.

Начиная с этого момента события приобрели необратимый характер. Во вторник 21 ноября Гавел обратился к огромной толпе на Вацлавской площади с балкона издательства «Мелантрих», — такое интеллектуально-литературное место вполне подходило для воссоединения писателя и народа. В среду 22 ноября театр «Латерна магика», по инициативе его главного режиссера, выдающегося мастера сценографии Иосефа Свободы (см. главу 5), стал штабом Гражданского форума, а на другом собрании в тот же вечер, у статуи святого Вацлава, актер и режиссер Мирослав Махачек заявил о том, что Национальный театр встает на сторону дела диссидентов. Певцы — ветераны 1968 года, такие как Марта Кубишова, бесплатно давали открытые концерты, как и новые менестрели с электрогитарами — голос бунтующей молодежи: «PIastic People», «Elektra», «Extempore», «Stehlik».

Циник может прийти к выводу, что чехи — марионетки истории, время от времени превращающиеся в големов, но безрезультатно, и слишком легко погружающиеся в унаследованное от предков сонное забытье, — создали культ «своих» мучеников как раз с целью скрыть или не затрагивать явного нежелания самим принять мученичество. Большую часть своей истории (или отсутствия истории) чехи, кажется, были ни живыми ни мертвыми и, географически находясь в центре Европы, исторически были вытолкнуты на периферию, доведены до автоматизированной полужизни на обочине настоящих событий. В мученике чехи видят и почитают идеал самих себя; глядя на марионеток и им подобные фигуры, они предаются мрачному наслаждению — видят себя такими, какие они на самом деле есть. Швейк — отчасти марионетка, отчасти жертва, но при этом в первую очередь стремящийся выжить, — по мнению философа-марксиста Карела Косика, представляет собой смесь Санчо Пансы и Дон Кихота, промежуточное звено между идеальным и реальным, и этот образ показывает чехам, как можно, не предавая до конца своей сущности и не прощаясь с жизнью, продержаться в «серой зоне» и в конце концов выпутаться из переделки. В таком прочтении Швейк есть homo pragensis, — проявление инстинкта самосохранения, так свойственного этому городу, которое обрело слишком осязаемое воплощение.

Но не Швейк и даже не уцелевшие реформаторы 1968 года явились инициаторами «бархатной революции» (Швейк никогда не бывает зачинщиком, он только реагирует на происходящее), а новое поколение, те, кто родились за пару лет до советского вторжения и сразу после него; этим людям все противнее становилась теория и практика швейковского подхода к жизни. Новое поколение обратилось за поддержкой к «мученикам» нормализации, и под их совместным натиском коммунистический режим был сметен со сцены, как будто сломанная марионетка, у которой оборвались веревочки. И лишь после этого многочисленные пражские швейки выбрались из своего частного, внутреннего мирка на улицы и, как мы увидим в следующей, последней главе нашей книги, устроили новую «серую зону» на месте старой.

Нельзя сказать, что закрепившаяся в Центральной Европе за чехами репутация приспособленцев и отступников совершенно справедлива, но имеются достаточные основания, по которым это обвинение до сих пор не снято. В Богемии не было восстаний, равных польским 1830—1831,1848 и 1863 годов, так же как и в Чехословакии не было эквивалента Венгерскому восстанию 1956 года. Прогремевший по Европе 1848 год в Праге был отмечен лишь небольшой стычкой по сравнению с событиями того же года в Будапеште и Вене, но хотя с 1914 по 1918 год многие чехи и вступили в Чехословацкий легион, гораздо большее число сражались — и судя по всему, по собственной воле — за империю и императора. Тем, что страна в конце концов обрела независимость, чехи более обязаны американскому президенту Томасу Вудро Уилсону, чем президенту Масарику. В 1938—1945 годах происходило то же, что и в 1914-1918 годах: хотя многие чехи бежали и стали сражаться в рядах союзников, хорошо известен и неутешительный факт — то, что Протекторат Богемии и Моравии обеспечивал самый высокий выпуск промышленной продукции в оккупированной Европе. Прага же, первая европейская столица, захваченная фашистами, последней предприняла какие-то самостоятельные попытки к собственному освобождению. В пражском восстании 1945 года погибло 1694 чеха, и карательные меры, последовавшие в ответ на убийство Гейдриха в 1942 году (173 мужчины расстреляны в Лидиче, 203 женщин увезены в Равенсбрюк, 105 разлучены с родителями, казнены 254 родственника убийц), не стали преградой для 25 000 чешских коммунистов, которые погибли, сражаясь с нацистами. Сколько из них было чехов, а сколько словаков, в источнике не указывается; нет также и сведений о числе жертв среди некоммунистов, участвовавших в сопротивлении.

За исключением антифашистского сопротивления, события выстраиваются в последовательную закономерность: никакого организованного сопротивления захвату власти коммунистами, произошедшему в феврале 1948 года, в августе 1968 года — жесты морального и символического характера, и лишь запоздалая и ограниченная активность в ноябре 1989 года, когда уже и Польша, и Венгрия, и бывшая Германская Демократическая Республика избавились от коммунистического режима. Кажется, что веками чехи были если не рады, то вполне довольны своим пребыванием в «серой зоне» истории, маневрируя, манипулируя, приспосабливаясь, притворяясь, но более всего дожидаясь, когда же произойдет то, после чего все изменится к лучшему. На первый взгляд это никак не покажется воодушевляющим воплощением принципа «Pravda vitezb Гуса или призыва Гавела «жить в истине»…

Где же в этом континууме место голема и каким образом вписывается он в последовательность? Он тоже является некой разновидностью статуи или марионетки и имеет человекоподобную форму, а оживает, когда ему под язык вкладывают табличку-шем, — его можно считать примитивным аналогом роботов из созданной в 1922 году пьесы Карела Чапека «Р. У. Р.» или элементарного компьютера из пьесы «Все сложнее сосредоточиться», созданной Вацлавом Гавелом в 1968 году. И голем, и робот — второе слово, как мы уже знаем, образовано от чешского «раб» — это рабы, которые сначала подчиняются создавшим их людям, а затем бунтуют против них, — голему затем приходится вернуться в свое первоначальное (трупоподобное) состояние. Голем и роботы напоминают статуи с Карлова моста, которые, по распространенной пражской легенде, представленной не только в произведении Пауля Леппина, в полночь оживают и отправляются гулять по городу: «Из тех, кто ни разу не видел, как иногда по ночам — о точных датах календари молчат — эти статуи покидают свои губительные пьедесталы, смешиваются с толпой прохожих и любуются двенадцатью мостами Праги, ни один не сможет понять моей поэзии» (Витезслав Незвал, 1938). Механические фигуры на Староместской ратуше и другие движущиеся статуи явно относятся к той же череде образов: изображающие людей, они через регулярные промежутки времени (подобно чудо-кукле Марии) неожиданно, под действием внешней силы, ненадолго начинают совершать движения — механическую пародию на человеческие жесты. Начинает выстраиваться некоторый шаблон, лежащий в основе всего этого; описать его схематически можно так:

На одном конце этого континуума находится мученик, лишенный своей души и превратившийся в безжизненное подобие статуи, расположенной на другом конце континуума, — статуи, способной в неких исключительных случаях вернуться к «жизни» и обитать среди живых. В промежутке оказываются марионетка, голем, робот и движущаяся фигура, — ими также регулярно овладевает одушевляющая их сила, заставляющая их имитировать жизнь до тех пор, пока они не возвратятся в свое первоначальное состояние — вещеподобное или трупоподобное. Все эти фигуры «существуют» в некой пограничной зоне между жизнью и смертью, не являясь ни совершенно живыми, ни совершенно мертвыми. Их центр лежит за рамками их самих, их действиями управляют извне, пусть они время от времени и бунтуют — при этом никогда не добиваясь окончательно успеха — против мага, кукловода или часовщика, создавшего их и командующего ими.