Все о Праге.

В ходе так называемой «ассенизации» гетто расчищенным также оказалось пространство, на котором возникли всякого рода литературные фантазии, начиная с романтических и кончая параноидальными, по поводу того, каким был прежде этот район. Писали на эту тему не столько еврейские авторы (им, в прямом или переносном смысле вырвавшимся из гетто, не хотелось даже в воображении туда возвращаться), сколько их «немецкие» приятели, с которыми в остальных отношениях у еврейских писателей было много общего. «Гетто» неизменно являлось точкой отсчета для писателей школы «Юнг-Праг», собравшейся уже тогда, когда «гетто» сносили, и особенно для ведущего деятеля этой группы Пауля Леппина (1878-1945), редактора журналов «Весна» и «Мы» («Fruhling», «Wir»), в которых участники — пишущие на немецком языке, но в большинстве своем неевреи — публиковали свои произведения. Никто из упомянутых писателей не видел настоящего гетто (то есть существовавшего до 1850 года), а некоторые из них, в том числе и Леппин, были так молоды, что едва успели увидеть уже совсем другой облик Иозефова, второй половины века, при этом их недостаточная осведомленность не сдерживала, а подталкивала полет личной и коллективной фантазии. Начало относящегося к 1900-м годам рассказа Леппина «Призрак еврейского квартала» типично с точки зрения характерного для этой группы слияния реализма и фантазерства:

В центре Праги, где сейчас на широких улицах возвышаются элегантные здания, располагался, всего десять лет назад, еврейский квартал: круто спускающийся, мрачный лабиринт узких улочек, которые никакой ветер не мог избавить от смрада разложения и сырых, заплесневевших стен; летом из открытых дверей валило ядовитое зловоние. Будто стремясь пересилить друг друга, отовсюду накатывали душные волны воздуха, пахнувшего грязью и бедностью. В глазах детей поблескивала тупая жестокость и испорченность. Улицы иногда проходили под виадуками с низкими арками, иногда — сквозь какой-то дом или внезапно резко поворачивали и заканчивались какой-нибудь глухой стеной. Уличные торговцы с хитрыми лицами раскладывали свои подержанные товары на неровных тротуарных плитах перед магазинами и зазывали прохожих. Молодые женщины с накрашенными губами лениво стояли, прислонившись к дверным проемам, вульгарно смеялись, что-то шипели в уши мужчинам, поднимали юбки, показывая чулки цвета шартрез с золотой отделкой. Стареющие сводни, с обрюзгшими лицами и с патлатыми крашеными волосами, вяло приветствовали прохожих из окон и хлопали в ладоши, подмигивали и хихикали от удовольствия и радостного предвкушения, когда мужчина, попадая в их сети, подходил поближе.

Прежде всего, что есть голем с точки зрения древних традиций еврейского мистицизма? В авторитетном исследовании «О Каббале и ее символизме» (1964) Гершон Шолем дает такое определение: «человекообразное существо, созданное магической силой человека», подобие и во многих отношениях вызов сотворению человека, описанному в Книге Бытия (2:7): «И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою». Само слово «голем» лишь один раз встречается в Библии (Пс 138:16), в значении «нечто бесформенное и аморфное», и это понятие в представлении еврейских ученых приблизилось к adamah (земля, глина), из которой бог вылепил первого мужчину, Адама, и вдохнул затем в безжизненное тело нешамах, то есть свой дух или дыхание, отчего фигура из глины стала «живой душой», смесью теллурического (земного) и воздушного; в момент смерти дух будет отнят от тела, и оно снова перейдет в область бесформенного. Создавая голема, маг повторяет этапы сотворения человека богом: сначала лепит из земли и глины куклу, напоминающую человека, а затем, при этом и подражая Богу, и соперничая с Ним (поэтому в его занятии и скрывается такая опасность), вдыхает воздух в ноздри вылепленной им фигуры. Получив от мага вместо духа (нешамах) лишь нефеш — «движущую душу», — фигура оживает. Как и зомби, существа из традиции вуду, распространенной на Гаити (правда, в случае зомби возвращают к жизни труп умершего), голем выполняет любые поручения мага, как правило монотонную домашнюю работу, при этом голем растет и растет, и наконец его «деактивируют» путем изъятия нефеш. Для пробуждения нефеш, как принято считать, маг пишет у голема на лбу слово ЕМЕТН (= истина), и после этого существо приступает к работе. Когда маг желает остановить голема, он просто стирает букву «Е» (алеф), и остается слово МЕТН (он мертв), после чего голем возвращается в трупоподобное состояние, из которого его можно «воскресить», просто снова написав букву алеф. По другой версии этой легенды, для «активации» существа под его глиняный язык кладется кусочек пергамента, на котором написано имя Бога (шем); когда пергамент вынимают, существо «деактивируется».

К сожалению, в Праге нет произведений художника, который, не являясь ни коренным жителем города, ни даже чехом, смог тем не менее лучше всех остальных передать не в реалистической манере, а с помощью метафоры структурированное разнообразие взаимосвязанных пражских форм. Этот художник — уроженец Милана Джузеппе Арчим-больдо (1527—1593), прибывший в Прагу в 1562 году ко двору Фердинанда I. Он совершенствовался в искусстве при Максимилиане II и достиг расцвета в правление Рудольфа II, и это причудливое время будило воображение и нашло яркое выражение в работах художника. Все произведения Арчимбольдо, находившиеся в Праге, были проданы или же вывезены шведскими мародерами в 1648 году. Лучшие собрания его работ находятся ныне в Париже, Мюнхене и — к ярости чехов, считающих эти и другие незаконно вывезенные из страны произведения искусства «элгииским мрамором» Богемии, — в Швеции.

Великим изобретением Арчимбольдо, наравне с обширным рядом разных механических фигур, были tete composee, то есть человеческие лица и головы, составленные из природных, реже — созданных человеком объектов и символизирующие собой четыре времени года или четыре стихии (темы, к которым художник обращался снова и снова). Цветы и плоды составляют человекоподобные фигуры -марионетки, изображающие соответственно весну и осень, а косяки рыб или стаи птиц некоторым образом выстраиваются в антропоморфные орнаменты воды или воздуха. Манера живописца сочетает микроскопическую точность с сопоставлениями и контрастами, подлинный сюрреализм которых просто шокирует. Наиболее известное произведение такого рода — портрет Рудольфа II в образе Вертумиа, римского бога растительности и превращений, который Арчимбольдо написал в качестве прощального дара императору перед тем, как вернуться в родной Милан в 1587 году. Портрет представляет собой совершенно невообразимое сочетание цветков и плодов: нос Рудольфа — груша, щеки — два яблока, а нижнюю губу составляет пара то ли вишен, то ли помидоров. Слова и предметы вместе составляют каламбуры; из головы Вертумна торчат початки кукурузы, а виноград, луковицы, тыквы и брюквы превращают его в человекоподобный рог изобилия, наводя на мысль о вселенной, сочетающей макро- и микрокосм, где природа видоизменяется и принимает новые формы, сохраняя при этом глубинное единство своей структуры.

Собор без всякого стеснения воспевает чешский дух, а точнее говоря, блеск и нищету Богемии. Но в какой степени выполнял он, в период с 1918 по 1938 год, а затем с 1945 по 1993 -и, знаковую роль для государства многоэт-ничного и многоязычного, сменившего несколько названий — сначала Чехословацкой Республики, затем — Чехословакии (обратите внимание на политический смысл дефиса), Чехословацкой Социалистической республики и наконец, до момента «бархатного развода», Чехословацкой Федеральной республики? Собор провозглашает Прагу «Матерью городов», а как это воспринимали словаки, привыкшие благоговеть перед Братиславой? Несут ли слова Гуса «Pravda vitezl» (сказанные на чешском, а не на словацком) для ультракатолического востока страны то же воодуогевляющее значение, что и для западной части, где все более нарастали антицерковные настроения и свободомыслие? И, что самое главное, что говорил этот собор сотням тысяч немецкоязычных граждан новой республики, из которых не все считали себя «судетскими немцами»? Это понятие в действительности было идеологической фикцией, созданной нацистами, и многие из немецкоговорящих в 1938 году были готовы сражаться за свою родину Богемию, в отличие от чешскоязычного президента страны и его французских и британских «союзников». Могли ли они обнаружить некий образ, положительно изображающий их самих и выражающий признание их вклада в жизнь страны, в соборе, где Богемия однозначно представляется вечной жертвой, а немцы и австрийцы — столь же вечными агрессорами? И, конечно же, в соборе вовсе не нашлось места (даже в роли христоубийц) для евреев, составлявших среди этнических меньшинств страны весьма значительную группу.

Прага, как нам рассказывают, — самый «магический» и «мистический» город в Европе, бывший когда-то столицей астрологии и алхимии, здешнее еврейское гетто — родина загадочного, пугающего голема, а также благодатная почва для всякого рода эзотерических учений, магического знания и колдовства. Считается, что Прага, прозванная Матерью Городов, многие века была родиной или пристанищем многочисленным выдающимся сынам своим, которые так по-разному воплощали в себе магическую сторону многогранного дара своего города. Среди них и меланхоличный, одержимый навязчивыми идеями император Рудольф II (1576—1611), живший, подобно Говарду Хьюзу, отшельником в возвышающемся над городом огромном замке — Граде; считается, что он призвал к себе лучших европейских алхимиков, ибо был непреклонен в своем стремлении найти философский камень. Или гениальный

Моцарт (1756—1791), — премьера его оперы «Дон Жуан» состоялась в Праге в 1787 году, а одна из прекраснейших его симфоний, тридцать восьмая, названа в честь этого города. Среди более близких к нашей эпохе пражских жителей можно назвать страдающего, непростого для понимания писателя Франца Кафку (1883—1924), воображение которого навсегда поразил Замок, а также жившего почти в тот же самый период (с разницей в месяц) Ярослава Гашека (1883—1923), большого любителя выпить, создателя бравого солдата Швейка — простоватого, но почему-то всегда побеждающего, чья нерасторопность (кто знает, врожденная или притворная) считается воплощением духа всего чешского народа, ведь чехам за много веков угнетения и покорности иностранным повелителям пришлось ради выживания прикидываться недотепами.