Все о Праге.

Если до 1914 года немецкое и еврейское население были почти неотличимы, то в течение Первой мировой войны две общины начали отдаляться друг от друга, хотя до 1939 года они еще не достигли ясного и абсолютного разделения. Одной из причин происходившего размежевания было распространение сионистских идей среди еврейской интеллигенции, особенно среди тех членов еврейского студенческого объединения «Бар Кохба», кто побывали на знаменитых «Трех лекциях по иудаизму» Мартина Бубера в 1909-1910 годах и которые впервые, в его энергичном преподнесении, услышали о чем-то таком, что представляло собой альтернативу их инстинктивному стремлению к ассимиляции. Их было не так много — Макс Брод говорил, что «если упадет потолок одного кафе (кафе «Ги-рингер»), то это и станет концом всего пражского сионизма», — но влияние их после 1918 года росло и все больше перевешивало традиционный для еврейской элиты Праги германоцентризм. Хорошо известно, какое впечатление произвел на Кафку бродячий театр Исаака Лёви, показывавший представления на идише; сам писатель, которого антисемитские бунты 1920-х годов затронули непосредственно, к концу жизни был поглощен вопросами иудаизма и собственного еврейства — и это можно рассматривать как одно из проявлении растущего этнического и религиозного самосознания среди пражских евреев.

Еще одним значимым фактором стал наплыв в Прагу евреев из Восточной Европы, связанный с началом войны в 1914 году. Среди них были в основном беженцы из Польской Галиции, говорившие на идише; их внешность и манера одеваться были типично «еврейскими», нехарактерными для старой пражской еврейской общины; кроме того, для вновь прибывших религия определенно не была чем-то незаметным для окружающих и отправляемым в узком кругу; многие также не скрывали своего страстного сионизма. Появление в Европе фашистских течений, в том числе, хотя и в небольших масштабах, и в Чехословакии, также привело к этнической и религиозной дифференциации в рамках немецкоговорящего сообщества. Доморощенная фашистская партия генерала Радолы Гайды «Vlajka» («Флаг»), незначительная по численности, приложила все усилия, чтобы пробудить к жизни ветхое пугало — призрак еврейских ритуальных убийств.

Тем не менее остается впечатление, что по сравнению с Польшей, Венгрией или Румынией (не говоря уже о Германии, Австрии и даже Франции) в период между двумя мировыми войнами Чехословакия, не считая бунтов 1920 года, не была одержима агрессивным антисемитизмом. То, что произошло в чешских землях после 1940 года — у Словакии, возглавляемой отъявленным антисемитом, католическим священником Иозефом Тисо, была совершенно особая судьба, — было делом рук исключительно оккупантов, и нет свидетельств того, что какая-то часть местного населения оказывала им скрытую поддержку, не говоря уже об активном содействии. И все же в стране происходило то, что не имеет себе параллелей в истории европейского Холокоста.

Голем, порожденный гетто, начал будоражить воображение пражских жителей как раз тогда, когда гетто как таковое навсегда прекратило свое существование. Когда в 1849 году евреи были наконец освобождены от всех ограничений, касавшихся рода занятий и места жительства, стены гетто снесли, и лишь небольшая часть населения старого еврейского города (Judenstadt) предпочла или была вынуждена из-за недостатка средств остаться в районе, переименованном в Йозефов — в честь императора Иосифа II, а не по имени голема Иозефа из легенды. Когда евреи перебрались в другие районы города — в особенности, как мы уже знаем, туда, где жило большое количество немецкоговорящих, — в Йозефов пришло новое, разношерстное и бедное население: уличные разносчики, нищие, проститутки, бродяги, преступники и прочие «маргинальные элементы», которых, по иронии судьбы, в XIX веке называли заимствованным из французского словом la Boheme. Бывшее гетто, некогда хорошо приспособленное для жизни общины, быстро пришло в упадок и превратилось в район трущоб, где в ветшающих многоквартирных домах всякий мог обрести прибежище, пусть и не самое лучшее для здоровья. К 1890 году, когда плотность населения Старого Города составляла 644 человека на гектар, в Йозефове этот показатель был 1822, из которых теперь лишь малая часть — около двадцати процентов, возможно, были евреями. Так продолжаться больше не могло, и начиная с 1890 года весь район, за исключением еврейской ратуши, главных синагог и кладбища, сровняли с землей. Вместо лабиринта переулков и маленьких улочек здесь появились прямые улицы; рассчитывали, что здесь возникнет район жилых зданий и магазинов, предназначенных для растущего в городе среднего класса. В действительности все сложилось иначе, и, пусть и посещаемый туристами, Йозефов остается довольно скучной и заброшенной частью города, вовсе не похожей на тот элегантный район, который столетие назад представляли себе градостроители, воодушевляемые примером барона Османа.

«Лабиринт» начинается со впечатляющей панорамы. Пилигрим смотрит из башни на город и замок, и то, что предстает его взгляду, сравнимо лишь с картиной, которую можно сейчас видеть с небольшой «Эйфелевой башни», построенной на Петржинском холме для Пражской выставки 1891 года:

Сам город, как я видел, разделялся на бесчисленные улицы, площади, дома и здания, как большие, так и маленькие. На востоке я видел ворота, от которых шла дорожка к другим воротам, на западе. Эти вторые ворота выходили в город. Я насчитал шесть главных улиц, проходивших с востока на запад параллельно друг другу. Среди этих улиц был заметен большой круг, возможно, рынок. Далеко на западе, на обрывистой, каменистой возвышенности, стоял высокий величественный замок, на который часто устремляли взоры обитатели города.

К нему подходит «господин Найтивсе, по прозвищу Вездесущий» и предлагает отвести его к замку, — хотя, кажется, провожатый и не нужен, с учетом прямолинейности городских улиц. Ситуация эта уже отдает кафкианством, и это ощущение усиливается по мере того, как прямолинейная планировка города оказывается лишь иллюзией. Улицы пересекаются, переходят одна в другую, и совсем скоро Пилигрим и его спутник оказываются в лабиринте, где все происходящее — маскарад, ссоры и неразбериха, а языков звучит не меньше, чем у подножия Вавилонской башни, и единственными общепризнанными ценностями являются деньги и рынок. Вездесущий повторяет свое обещание привести Пилигрима к центру лабиринта, где, по его словам, «в центре всего обитает Мудрость, королева мира». Но они проходят с одного двора в другой, встречают толпящихся там людей, представителей всех родов занятий, ремесел и призваний, — от рабочих, «иссохших и почерневших, как мавры», до грамматистов, математиков, астрономов, астрологов, музыкантов, метафизиков (все это можно считать описанием двора Рудольфа II), а в центр все никак не попасть. Находятся ли они при этом внутри замка или нет? Если да, то замок — такой же лабиринт, как и остальной город; вокруг — бесконечные лестницы, подземные переходы и подвалы, вроде того, в котором Пилигрим видит «несколько рядов очагов, печек и котлов, а также стеклянные приборы». Рядом какие-то сморщенные, иссохшие пещерные обитатели спорят о том, достаточно ли горячо пламя, переливая жидкости из одного пузырька в другой; за работой некоторые слепнут или задыхаются от ядовитого дыма. Это — логово алхимиков. Затем Пилигрим и Вездесущий встречают толпу розенкрейцеров, продающих книги со странными названиями «Христианская каббала», «Замок первоначальной материи», «Общая троичность троицы» и «Победоносная пирамида». Но евреи, мусульмане и, конечно же, христиане оказываются не лучше — все они обжорливы, похотливы или хуже того, и все они продают атрибуты своей веры тем, кто хорошо заплатит.

Размах и значимость культа Непомука на протяжении двух последующих веков не оставляет сомнений, несмотря на то что суть его остается крайне двусмысленной. Чешскоговорящее население, несомненно, полностью приняло образ псевдосвятого, столь намеренно для них созданный. Вполне типично описанное в романе Гашека «стремление к мученичеству» выпившего отца Каца, который просит Швейка, чтобы ему, фельдкурату, «оторвали голову и в мешке бросили во Влтаву»: «Мне бы очень пошли звездочки вокруг головы. Хорошо бы штук десять, — восторженно произнес он». Каждый год, начиная с 1771-го, 16 мая в Праге устраивается праздник в честь Непомука, и по этому случаю в город съезжаются толпы чешскоговорящих крестьян. Но что или кого они чествуют? «Мученика» XIV века или самих себя и свою чешскую сущность? Почти наверняка — второе, если верить молитве, которую якобы записал в XIX веке поэт Болеслав Яблонский (1813-1881): «Святой Ян, ты знаешь ценность языка, защити же нашу золотую драгоценность, наш язык» (язык как орган тела и язык как средство общения в чешском называются одним словом). Ключевые образы языка (Яна), языка (чешского) и алхимического золота сливаются воедино: рот оказывается горнилом, где создается философский камень самосознания. Возможно, в сознании и простого народа, и верхушки общества Непомук, вымышленный герой, сказавший «нет», стал двойником человека, оказавшего реальное противостояние, — Яна Гуса, а не альтернативой ему (чего столь явно добивалась церковь). Фигура Непомука, облаченная в чешские «одежды» австро-католической гегемонией, через какое-то время стала символом чешской культурной, лингвистической и политической самобытности. Непомук, будучи агиологическим обманом — в 1963 году даже Ватикан признал его поддельность, — обернулся роковой ошибкой для сил, его создавших.

То, что первым президентом освобожденной нации стал человек театра — начинавший рабочим сцены, ставший театральным критиком, а затем и драматургом, — чехам, в отличие от посторонних наблюдателей, вовсе не показалось неуместным; многие восприняли это как кульминацию и воплощение национальной традиции. С середины XIX века для чешских патриотов важнейшим устремлением стало создание истинно народного театра — такого, где представления будут идти исключительно на чешском, а не на немецком языке. В конце концов, пусть и со значительным опозданием — первое здание театра было уничтожено пожаром, — цель была достигнута, и внушительный Народный театр, который мы видим в Праге сегодня, был торжественно открыт в 1883 году великолепной постановкой патриотической оперы «Либуше» Бедржиха Сметаны. И совершенно уместным было то, что именно в театре — правда, случилось это не в Народном театре, а в оформленном в стиле ар нуво концертном зале Общественного дома на нынешней площади Республики — было в октябре 1918 года объявлено о независимости чешского государства. И не менее соответствовало традиции то, что театры, особенно хорошо известный туристам «Латерна магика», стали импровизированными штабами движения, свергнувшего наконец коммунистический режим в ноябре 1989 года. В 1920-е и 1930-е годы в авангарде пражского социального, культурного и политического самосознания стоял «Освобожденный театр» знаменитых (Иржи Восковца и Яна Вериха), а в начале 1960-х годов экспериментальные театры, такие как «Семафор» и «Театр на балюстраде» — часто показывавшие импровизированные представления в набитых до отказа подвальных помещениях, — сыграли решающую роль, расчистив дорогу для недолгого пробуждения ото сна, для Праги 1968-го.

Пережившая столетия иностранного господства, Чехословакия (а со времени «бархатного развода» 1992 года — независимые государства Чешская республика и Словакия) отличается от других европейских государств тем, что ее национальную самобытность приходилось непрерывно переформулировать и выковывать заново, почти так, как это происходило в бывших колониях европейских держав, ныне получивших номинальную независимость. Задача национального самоопределения и национального созидания нелегким грузом легла на плечи чешской интеллигенции, которая, возможно, и сама взяла на себя эту миссию деятельнее и с большей готовностью, чем интеллигенция остальных европейских стран, за исключением, возможно, лишь Испании. Среди этих интеллектуалов особенно выдающимися хранителями и выразителями национального сознания стали драматурги, театральные актеры и режиссеры, — избрали ли они эту роль сами или приняли ее от окружающих. И снова отметим, что чешскую литературу и культуру нельзя считать явлениями «фоновыми» прежде всего потому, что на протяжении почти двухсот лет творческие люди, особенно в Праге — кто по собственному выбору, кто под давлением политических обстоятельств, — оказывались на переднем крае общественной жизни.